Все записи
17:57  /  26.07.19

11096просмотров

Быть богатым красиво. Быть слишком богатым некрасиво. Разговор Дмитрия Быкова с Леонидом Кролем

+T -
Поделиться:

Дмитрий Быков стал гостем в итальянском поместье "Инкантико", где провел два творческих вечера и поговорил с коучем и тренером Леонидом Кролем о том, сколько денег ему нужно, чтобы не думать о работе (и можно ли о ней вообще не думать).

Творческий вечер Дмитрия Быкова в Инкантико. Фото: Анна Блазар

Леонид: Моя фантазия, гипотеза заключается в том, что когда перед вами открывается окно – творчество, фантазия и так далее, это вас очень хорошо собирает.  Вы становитесь цельными. Вы, как самолет, взлетаете, и потом у вас идет этот довольно долгий полет – Вы куда-то перемещаетесь. А стоит Вам выйти из состояния «я пишу» или «я готовлюсь написать», как вы становитесь гораздо более разболтанным, с нечеткими границами, и начинаете сам себя раздражать. И способ выйти из этого раздражения – это опять перейти в состояние точки сборки. Когда вы в полете, там существует целый диапазон того, что может быть и как можно себя чувствовать. А когда вы себя раздражаете - вы не пишете, не читаете лекции и не преподаете, Вы как будто распадаетесь отчасти, перестаете быть цельным, злитесь, а потом вообще из каких-то углов выглядывают маленькие ужасы.

Дмитрий: Вы с удивительной точностью рассказываете гипотезу, применяете метафору, которую используют люди, сами не пишущие стихов, но подходящие к вопросу теоретически. Это совсем не так, хотя у меня такую теорию совершенно точно высказывает Туполев, когда агитирует Кондратюка в свою шарашку. Но я вовсе не собираюсь, когда работаю. Наоборот, когда я работаю, из меня высвобождается одна ипостась, которая одна имеет смысл, а все остальное на это время отсекается. 90% моего времени и 90% моей работы были заняты тем, чтобы как-то занять вот эти другие валентности. Отсюда работа в Собеседнике, совершенно мне ненужная.

Л.: Вот эти валентности можете назвать?

Д.: Могу. Мне, например, важно быть общественно востребованным: чувствовать, что я не тунеядец, что я хожу на работу. Моей, условно говоря, пишущей составляющей это совершенно не нужно, это ее не занимает, но социальной это очень нужно. Грубо говоря, пишу я мозгом, но сижу я на заднице, и вот чтобы эту задницу трудоустроить, мне нужна газета, нужно радио, нужно создание заработка и так далее. 

И даже я бы не сказал, что голова кормит задницу, потому что большая часть того, что я делаю, литература вся, она оплачивается очень плохо. Задница кормит сама себя, а голова на ней в известной степени паразитирует. Искандер говорил: «Мне, чтобы писать, нужен ровный шум жизни, чтобы за стеной жарили котлеты». 

Л.: Слушайте, а как так вышло, что Вы, будучи таким умным, прогрессивным, настолько советский человек и рассуждаете в абсолютно советских категориях? 

Д.: Для меня совок – вообще не ругательство. Советский союз был оптимален для тех, кто работать любит больше, чем жить, вот и все. Для меня работать важнее, интереснее и даже, я бы сказал, религиознее. Я идеальный  персонаж «Понедельника», персонаж Стругацких. Меня, наверное, Стругацкие потому так и любили, что я их персонаж. Не случайно в доме Бориса Стругацкого целая полка заставлена была мной – все завидуют. Стругацкий говорил: “мы выросли в убеждении, что надо жить, чтобы работать. Мы допускаем, что это наоборот, но мы живем, чтобы работать”. Это вот про меня.

Л.: А если вы идеальный персонаж Стругацких, то какой книги и какой персонаж?

Д.: «Понедельник» дает ироническое описание той прослойки, к которой я принадлежу. Но  ведь есть еще «Волны гасят ветер», и вот «Волны гасят ветер», пожалуй, более точная вещь. Я гораздо больше похож на Тойво Глумова, чем на Сашу Привалова. Тут понимаете, какая вещь, это все долгая тема: то, что человеческая эволюция продолжается – мы же с Вами понимаем, эволюция не может остановиться. Гениальная догадка Стругацких, а до них Уэллса была в том, что эта эволюция пойдет по 2 линиям, это не будет монолитная эволюция. Определенная часть человечества будет быстро эволюционировать вперед, а большая его часть – условно говоря, 86% - медленно откатываться назад.

Л.: Что вы любите делать помимо работы?

Д.: Я обожаю ходить и двигаться, но не по горам и не в жару. А в Москве я в сутки, наверное, часа три провожу на Соловиле, а Соловил – это моноколесо. Я не всякий спорт люблю. Кстати, соловил я купил, а его предтечу  — сигвей — я получил в подарок, придумав рекламный слоган для него: «Сигвей – надежная штука между ног». Но люблю я Соловил, потому что Соловил – это сигвей без руля. Это очень эффектно, только посмотрите, как он ездит. Я когда на нем езжу, я похож на терминатора. Я провожу на нем очень много времени, я обожаю пешие прогулки, я живу в Москве на Ленинских горах.

Л.: Ваша аудитория сегодня это 20-30-летние?

Д.: Да, думаю, что 20-30-летние. Сверстники меня не знают совсем. Я не знаю, кого читают мои сверстники. Может Донцову? Я не знаю, кого из моих современников более или менее знают мои ровесники. И Алексея Иванова тоже лучше знают 20-летние. Вся наша аудитория сейчас 20-летние.  Я довольно быстро эволюционирую вперед, но особенность таких как я в том, что они очень быстро перестают контактировать с современниками – я с ними почти не контактирую, и их очень быстро перестают занимать обычные вещи. 

Л.: Скажите, а этот советский комплекс «быть богатым некрасиво», «быть бедным – это значит, быть честным», «большие деньги нажиты нечестным путем» - вы как к этому относитесь?

Д.: Быть богатым красиво. Быть слишком богатым некрасиво. Володя Яковлев очень четко сформулировал: когда ты можешь не думать о деньгах, ты богатый.  Я еще пока думаю. 

Л.: Предположим. Вам дали лабораторию – экстремальную лабораторию — для воспитания детей. Что бы вы делали и с какой командой?

Д.: Мне нужно 15 учителей, с которыми бы я создал костяк, которых бы я научил реагировать на вызовы времени. А дальше каждый из них создавал бы собственную лабораторию. Но начинать надо с 15 человек – это мой долгий опыт. 20 максимум.  Это состав идеальной группы. А группа эта дальше начинает разносить учение куда угодно. Но институт нужен, нужно маленькое помещение. Тихое такое, которое пока никто не знает. 

Л.: Вы ощущаете себя старым?

Д.: Старость в узком понимании – это когда осталось мало до конца. Старость в моем понимании – это когда прожито много от начала. Но это не значит, что я скоро умру. Я рассчитан на очень долгую жизнь. Как сказал Честертон, а это все время про меня цитирует Дибров: «Чем выше организация существа, тем дольше длится его детство». 

Дмитрий Быков в Инкантико. Фото: Анна Блазар

Л.: Как начинается ваше утро? Трудно ли включаетесь в работу?

Д.:Просыпаюсь мгновенно. Но  мне трудно встать и начать работать, у меня есть некоторая прокрастинация. Поэтому сначала пасьянс раскладываю в компьютере. После пасьянса, как правило, начинаю работать.  Нужна какая-то формула мобилизации постепенной. Я же львиную долю своего времени трачу на вещи, которые мне не нужны: написание заказных статей, подготовку к заказным лекциям. Если бы я вставал и начинал писать то, что я люблю, проблемы бы не было, но то, что я люблю, оно не всегда… востребовано. 

Л.: Хорошо. Представьте, что вы получили Нобелевскую премию, жизнь изменилась, деньги есть, за лекцию платят ого-го, вы тогда откажетесь от заказухи или все-таки она Вас греет тем, что ни от чего нельзя отказаться?

Д.: Не знаю, наверное, не откажусь. Где я без этой заказухи, как я буду находить оправдания своей праздности, если я не буду работать в Собеседнике, кто я тогда,  что я буду писать в анкетах? Быть безработным я совершенно не готов, я же не анархист, действительно, не кочегар. Я никогда в советское время не ушел бы котельную. Я бы работал учителем или редактором в издательстве – вот это мой такой путь. Я совершенно не диссидент по природе. Меня очень тяготит диссидентство. 

Л.: Дима, а вы романтик?

Д.: Романтик я в том смысле, что я считаю литературу единственным осмысленным занятием. В этом смысле я романтик. Вот в советское время я не думаю, что я был бы романтиком. Был бы я такой кээспешник классический, который – вот, отвратительный тип – который летом ездит на байдарках. Вот я что был бы. Ох, ненавижу. Но это был бы я. 

Л.: То есть, ненавидите байдарку, но едете?  И ведь песни пришлось бы петь у костра. 

Д.: А вот это я как раз любил. Я очень любил в Артеке петь у костра. Мне ваши эти все места дороги в том смысле, в каком они мне напоминают костровую Лесного. Лесной лагерь – знаете, главная костровая, где все собирались и пели. Это одно из моих любимых было занятий, я эти все песни наизусть знаю. (Поет). Артек – это море бескрайнее и солнца веселая рань! Радость, которая в сердце навек – вот, что такое, вот, что такое, вот, что такое Артек! Кто этого не пел, тот вообще лишился…

Л.: Вы могли бы прожить полгода не в России, а, к примеру, в Грузии? Или боитесь, что забудут?

Д.: Забудут – это не так легко. Но я боюсь, что все-таки, знаете, грузинская культура очень отдельная, я бы не интегрировался. Вот в Америке я легко бы прожил полгода, было время, я и жил по полгода, когда преподавал  в Калифорнии. Но там огромная русская диаспора, я постоянно лекции читал для русских. Это, кстати, было очень хорошее время, когда на все мои семинары приходили русские, и американским студентам не было места и писали записки, что просьба русских эти места не занимать, они предназначены для американских аспирантов. Это было просто счастье. И все приходили русские, приносили салатики, устраивались, хавали и слушали – я был востребован, это было счастье. 

Л.: А вы можете на даче прожить 3 месяца?

Д.: Легко. Но на даче есть Интернет. Я просто сам иногда – вот Катька свидетель – я сам иногда задаю мучительный вопрос: почему я столько времени провожу на работе? 

Л.: Слушайте, первый ответ заключается в том, что Вы не так уж хорошо умеете жить. 

Д.: Жить я не умею вовсе, я работать умею гораздо лучше. Я не очень понимаю, в чем состоит так называемая жизнь.  Для меня жизнь состоит из умирания – больше не из чего. 

Тут какая еще штука, вот я сейчас подумал: почему я люблю, когда мне по пятницам звонят из Собеседника и дают задачу на понедельник? Это напоминает мне мои 25 лет. Это мои 25 лет. Это моя зависимость от главного редактора и то, что там тот же главный, мне важно. 

Л.: Вам сложно перестраивать жизнь, отказываться от привычного...

Д.: Было сложно, пока  Катьки не было. А когда появилась Катька, все проблемы решились сразу поразительно легко: я немедленно прервал прежние отношения. Немедленно, хотя обычно это очень трудный процесс. Немедленно мы переехали, немедленно купилась квартира. То есть, все трудные вещи решились сразу. И все, на что я решался обычно с трудом, я сделал как-то за неделю. И это все потому, что очень большая степень сходства. Объяснить это я не могу, потому что понять Катьку означало бы понять себя. Но вот интересное дело: это человек, во многом воспитанный на моих книжках и на моих лекциях. 

Л.: Где ваш идеальный дом?

Д.: Идеальный? Это невозможно. Но это штат Орегон, понимаете. Я себе присмотрел  штат Орегон, потому что это а) недорогое место и б) это место с тенденцией к росту, потому что туда идет Силиконовая долина. Так что эта недвижимость будет дорожать. Я в этом плане человек очень продвинутый, я слежу за распродажами. Этот дом должен быть 2-этажным, он должен стоить 300 тысяч, и он должен большой открытой верандой выходить на океан, все остальное не ебет.  И я напишу там «Океан», как я и собираюсь. А потом напишу там большую серию романов об экстремальной педагогике, такую несколько крапивинскую. «Истребителя» закончу. Еще я наконец по-английски начну писать. Океан, возможно, сначала его напишу по-русски, а потом переведу. Это жульнический вариант, но это не исключено. А более вероятно, что я просто напишу его по-английски, потому что языковая среда…. И это будет интеллектуальный бестселлер. И тогда уж и Нобелевка, и все деньги мира. 

Л.: Слушайте, Вы живете в Орегоне, у Вас дом на океан, все прекрасно, а все равно приходит заказуха – 3 заказухи в неделю, и Вы не можете оторваться и этого не делать. 

Д.: Там уже смогу. Понимаете, в чем дело: я должен окончательно махнуть рукой на судьбу России, и вот тогда, наверное. Но я еще не махнул, я все еще верю, что там возможно какое-то возвращение к норме.

Комментировать Всего 2 комментария

Дмитрий, Вы не вполне правы. Я вот Вас читаю: почти все, кроме "Квартала". А ведь постарше Вас на десять лет, кажется... Но хотел бы спросить: в пограмме "Один" Вы как-то сказали: главный грех Путина - в том, что он сделал бессмысленной любую созидательную деятельность в России. Уточните: и Вашу тоже?

Советский союз был оптимален для тех, кто работать любит больше, чем жить, вот и все.

Вот возможно да.

А я как раз больше люблю жить.

Эту реплику поддерживают: Леонид Кроль