Чем больше я занимаюсь тем, чем занимаюсь, тем больше не понимаю, отчего люди кругом сволочи. Меня недавно обругал спикер, просто так, сказал, что все мы брехуны, и верить нам нельзя. Я бросил трубку, разматерился на всю редакцию… «Просто люди не любят журналистов», - сказал я удивленному главреду.

«А журналисты – не любят людей!» - ответила она мне.

Я езжу в электричеах довольно часто, и скажу вам, что это настолько мерзотное зрелище, что на полный желудок стараюсь в вагон не лезть. Когда в очередной раз обосанная бабка просит подаяние, когда жирная контролерша сальными пальцами пробивает билет, когда торгаш пытается втюхать мне очередную дребедень, я ощущаю, себя серым, как пепел, как мёрзлое марево за окном, как людской суррогат, что сидит со мной в вагоне.

Давеча напротив меня ехал иностранец. Вид у него был гееватый, и очень прям живой. Он тихо общался по-английски со спутницей. Гостей из Европы в электричках Москва-Тверь днем с огнем не сыщешь, но тут вот попался, и я еще подумал: как стыдно за этот немытый пол и вонючую печку под голубыми сидениями! все же в еврозоне с транспортом-то получше – это такие, как я привыкли, а его то точно в смятении вогнало при первой встрече.

Ну да ладно, сегодня хоть без продавцов и скрипачей.

И тут сзади пьяный мужик разевает хавальник и начинает гнать. Тупо, с напором гнать. Его красная блестящая шея, потные, собравшиеся в стручки короткие волосы, дергаются от рева. Он матерится на иностранца, шлет его по матери в его сраную страну, с его сраным языком, с его сраным общественным транспортом и магазинами, где не продают ублюдских свитеров в поперечную полоску. Второй подбородок трясется, как резиновая грелка, мужик не прекращает, он извеграет свой понос прямо на нас.

Два омоновца рядом встают и уводят мужика в тамбур. Мне тошно. Я подхожу, извиняюсь за дебошира на ломаном английском, но после - мне все равно тошно.

Я никак не пойму, почему. Я всю дорогу думаю, и лишь дома понимаю.

Они все молчали.

В вагоне было полсотни человек, и никто из них не сказал ни слова. И я не сказал. Мы просто смотрели. Можно обругать гостя в своем доме. Можно орать песни, запивая их «ред девилом».  Можно ударить женщину. Можно сесть посреди вагона и посрать. И все можно – на людях. Они просто поморщатся слегка.

Мне нестерпимо больно, мне тоскливо по какому-то сказочному времени, когда люди не испытывали ненависти к другим, такой ненависти, какой испытываю я. Скажите, оно было? Было ли так или я придумал, мне померещилось? Дадут ли мне руку, если я упаду? придут ли на помощь, если меня будут бить? Заступятся ли за мою мать, когда ее оскорбят? Почему эти серые люди в электричках такие одинокие, разве не дано им просто взяться за руки, стать стеной, опорой, светлым знамением?

Почему они все молчат?