Полтора года назад я распрощался с университетской работой в уютном Зеленограде. Пора было перебираться поближе к центру страны, туда, где точно не станет скучно.

Меж тем, Москвы я опасался с детства. Насмотревшись фильмов про беспощадные мегаполисы, я боялся что и Москва предстанет такой – бездушной и злой, принимающей в себя только таких же – бездушных и злых.

А о себе-то я, понятное дело, был более лестного мнения.

Прежде всего я договорился, что не буду Москву «покорять» – столице это могло не понравиться, а я не хотел ее расстраивать. Осваивать город было решено через сферу журналистики. Это, вообще, не самый лучший выбор, если ты боишься телефонных звонков и незнакомых людей. Хуже, наверное, только продажи: там, как мне казалось, заправляют напрочь лишенные совести маклеры, психопаты-руководители и стервозные начальницы, которые в обед потрахивают своих смазливых помощников.

В медийке я рассчитывал на нечто похожее и все ждал – когда же я встречу этакую падлу, вроде Алека Болдуина из «Гленгэри Глен Росс». Ну вот сейчас, думал я, они за меня возьмутся.

«Эй, новенький! Вот список из 50 фамилий, обзвонить к обеду! И купи мне кофе, молокосос!». Маленький человек и большой город. Каждый понедельник я готовился, что вот-вот почувствую себя героем Гоголя.

И вот я тут полтора года. Я так и не встретил ни Болдуина, ни бессовестных начальниц, и даже кофе приходится покупать только себе. Москва вовсе не оказалась безжалостной сукой.

В реальности все неприятнее.

Еще в первые месяцы я заметил, что в сфере медиа крайней распространен снобизм. Со временем подозрения усилились. Мои старшие коллеги, и в особенности начальники, зачастую вели себя снисходительно по отношению к безродным новичкам, вроде меня. Их отличительной чертой была неколебимая уверенность в своих суждениях, пусть даже и абсурдных. Особенно это касалось суждений об окружающих людях.

Много я наслушался о себе противоречивых вещей. Например, что у меня живой язык, но притом, я никогда не научусь писать; что обладаю дурным чувством юмора, и что я остроумен; что, наконец, я приличный и порядочный человек — и что редкая мразь. Все эти тезисы проговаривались с видом, не терпящим дальнейших рассуждений. Это были ясные, законченные аксиомы. После их констатации было положено немедленно переходить к другим темам.

Вопросы рабочего характера зачастую решались также – наотмашь. Решения принимались не для достижения цели, а ради реализации самой возможности их принимать. Аргументация была пространна. 

Поначалу я серьезно относился ко всему, что говорили старшие. Позже эта дурная привычка стала пропадать. Отнюдь не сам снобизм неприятен – но, к несчастью, с ним в комплекте не всегда идут подлинный интеллект, широкий кругозор и проницательность ума.

Конечно, это повсеместное явление. Но в медиа я нашел поразительно много самодурства. Едва ли я встречал подобное, когда работал в институте – преподы-технари были напрочь лишены высокомерия, профессура звала студентов коллегами. Чудила только кафедра программирования да гуманитарии. А еще в деканате одно время сидела совершенно отвратительная методистка. Небольшого ума дело – выписывать студентам справки и ведомости, но даже проставляя печати на бесконечных бланках она давала каждому приходящему понять – здесь я главная. Это моя вотчина. И даже декан мне не помеха – не говоря уже о тебе, клоп общажный.

Покидая альма матер я надеялся больше не встретить эту особу. Вот же засада: именно такой и предстала передо мной Большая Москва – самодовольной и недалекой, раздавшийся в боках от сидения на одном месте и устроившей безумный матриархат на своем клочке пространства – будь то маленький отдел или целая газета.

Оказаться в таком отделе – вот чего надо было мне опасаться на самом деле. В фильмах о таком не говорили. А возможно, я смотрел не те фильмы. Так или иначе, к этому удивительному обстоятельству я оказался не готов.

Что же до Алека Болдуина, то его, думается, еще надо заслужить.

Мне, впрочем, повезло: моя первая редакция во многом такой и была – плыви как хочешь. Полтора месяца я был на грани вылета, а потом просто стал работать усерднее – и справился. О том, что это и был мой «Гленгэри глен росс», я догадался позже — когда умение ловко вертеть языком в чужой заднице оказалось не менее полезным, чем грамотная письменная речь и самоотверженное трудолюбие.