Все записи
17:18  /  29.04.15

2677просмотров

К Дню победы: книги Фёдора Кнорре о войне

+T -
Поделиться:

Поскольку всё то, что происходит с Днём победы на официальном уровне, не вызывает у меня ни малейшего желания в этом участвовать и поскольку, к огромной моей печали, у меня уже нет любимых моих и родных бабушек, с которыми мы праздновали наш семейный, самый горький и самый личный День победы, теперь я сама должна решать, как я буду его отмечать.

Как можно отмечать день, в котором с годами всё меньше праздника и всё больше грусти? Так же, как и другие подобные дни памяти: вспоминать, читать, протягивать через десятилетия руку тем, кто там был, и тем, кто там остался, слышать голоса тех, кого ты никогда не знал, и ощущать, хотя бы на миг, их боль как свою. И главный в этом помощник, кроме собственной памяти, - книги.

Книг о войне много, разных – талантливых, страшных, тяжёлых, светлых, - но мне бы хотелось рассказать об одном писателе, в чьих книгах нет ни грохота битвы, ни батальных монументальных сцен, ни торжества подвига, зато есть обычные люди и то, что с ними сделала война, которая стоит всё время позади них, как театральная декорация, меняющая смысл всей сцены.

Это мой двоюродный прадедушка Фёдор Кнорре. Мои ровесники и те, кто постарше, могут помнить его по сценариям фильмов «Родная кровь» с Евгением Матвеевым и Вией Артмане, «Солёный пёс» - очень пронзительный, но не рвущий на части душу, как «Белый Бим, чёрное ухо», рассказ о приключениях собаки, по детской антиутопии «Капитан Крокус». Однако я – не без оснований – считаю его одним из лучших советских новеллистов и очень сожалею, что его талант не вполне оценён. Прошло уже не одно десятилетие после тех времён, о которых он писал, а те простые вещи, о которых он говорил, как умел, - сегодня ещё актуальнее, чем сорок и пятьдесят лет назад. А умел он говорить очень пронзительно, очень ярко и сильно, умел подбирать простые слова для того чтобы без пафоса и фальши сказать о том, о чём думает каждый из нас, но далеко не каждый умеет сказать вслух. Никогда раньше мне не приходило в голову считать его военным писателем, но он написал о войне необыкновенно ярко и болезненно – может, потому что острее других чувствовал, больше принимал в себя чужой боли, сострадал каждой встреченной им сломанной судьбе.

У Фёдора Кнорре несколько повестей и рассказов о войне, и в каждой книге, кроме гремящей где-то на заднем фоне войны, обязательно есть любовь и те вопросы, которые она заставляет себе задавать каждого, к кому она приходит, независимо от того, что происходит рядом.

Конечно, самое известное - «Родная кровь», по которой был снят замечательный фильм. Это история танкиста Федотова, познакомившегося в отпуске с паромщицей Соней, матерью-одиночкой с тремя детьми. После войны он возвращается к Соне и, преодолев отчуждение и непонимание, они наконец начинают жить вместе, но после её смерти появляется отец детей, который хочет их забрать себе.

Лучше всего о книгах расскажут сами книги, поэтому я буду вставлять любимые куски из его повестей, от которых я плачу, ладно? Наверняка что-то такое когда-то чувствовал каждый. А он написал об этом:

«Водитель его окликнул, и они о чем-то заговорили вполголоса. Машина съехала на берег, хлопнула дверца кабины, и они еще о чём-то говорили в кабине с водителем, потом мотор заревел, разгоняясь на подъём, и всё стало тихо. Она стояла одна. Лимонный листок на стекле просвечивал сквозь водяную пыль. Она точно оглохла и ослепла, только чувствовала всю массу пустой и влажной тьмы вокруг одинокого огонька фонаря. Она всё ещё не решалась окликнуть его, потому что тогда надеяться уже будет не на что.

- Ты  здесь? - спросила она как можно спокойнее. Никто не ответил, и по самому  звуку  своего  голоса она поняла, что стоит тут одна. Вдалеке на подъеме ещё уходят, покачиваясь, два ярких  снопа голубого света, а она стоит одна на дне оврага, точно на дне моря, и вокруг тысяча вёрст дождя, темноты, безлюдности и мокрого ветра. - Тебя... тут н... нет? – беспомощно заикаясь,  спросила  она  пустоту  и  ответила:  - Нет!.. - И, согнувшись от боли, легла на перила грудью, почти сползла на землю и, наверное, упала бы, если бы что-то ей не помешало, не остановило. Обветренные жёсткие губы торопливо прижимались к её мокрым щекам, руки обнимали, поднимали, и его голос испуганно повторял:

- Ну что ты?.. Что с тобой?.. - И когда она начала все понимать и, крепко ухватившись за плечи, прижалась к нему, он, гладя её волосы, нежно усмехаясь, сказал: - Ну, чего ты? Здесь же я!.. Куда дураку деваться? Здесь!..

Держась друг за друга, боясь хоть на минуту опять потеряться в темноте, они добрались до двери  и вместе вошли. Их обдало волной сухого тепла от натопленной печи, и у обоих было одинаково ясное чувство, что они возвращаются после долгой разлуки в свой родной дом, где прожили всю жизнь. И всю ночь после этого, когда они лежали рядом за ситцевой занавеской на ее узеньком сеннике, и по стеклу журчал косой дождь, и порывами шумели по оврагу деревья на ветру, им всё время казалось, что позади у них длинная общая  хорошая жизнь, и никого они не знали, кроме друг друга, и была только позади  непонятно  долгая  разлука,  которая  теперь  кончилась, и они опять вместе, навсегда. И когда Соня, он впервые назвал её по имени, начинала тихонько  плакать,  он её не останавливал, а только гладил по лицу – после такой разлуки даже чудно было бы не плакать от радости...»

Главное отличий рассказов Фёдора Кнорре – их простота и жизненность. Таких историй, когда солдат и мать-одиночка в путанице военного времени находили друг друга, было великое множество, и продолжения у них были самые разные, в зависимости от многих обстоятельств. Однако основная особенность именно его историй – это бесконечная, упрямая, бескопромиссная вера в настоящую любовь и человечность, перед которой отступает всё.

Всё – кроме смерти.

Об этом страшный – хотя в нём нет ничего ужасного – рассказ «Жена полковника». Тоже довольно обычная история (о чём герой рассказа, полковник Ярославцев, и говорит в самом конце: «Обыкновенная история. У одного человека фашисты убили жену. Вот и всё»). Это о том, что даже в войне и смерти есть место для счастья, любви и радости, и не так важно, сколько на них судьба оставила времени – спасибо ей за то, что они были. «Они опять помолчали, и вдруг Шура, позабывшись, спросила другим голосом:

- А что ты сделаешь с моими письмами?

- Опять, опять об этом, Шурочка, стыд какой!

- Нет,  я  ничего... Я ведь не очень сильно боюсь. Есть более страшное. Вдруг мы сами изменились  бы и перестали быть собой. Ведь это бывает с людьми... я видела. Вот это страшно, потому что тогда, значит, ты всё растерял, что нёс с собою всю жизнь, все годы, и остался с пустыми руками, где зажат только один крошечный сегодняшний день, который ведь тоже скоро станет вчерашним. А мы с тобой счастливые. Мы бы очень любили друг друга, если  бы  у  нас  еще оставалось время... А времени нет. Его не осталось. Но это ничего, мы ведь ещё можем побыть вместе немного, и то хорошо. Просто стыдно, как нам невероятно повезло. Сколько людей, как о чуде, мечтают о таком счастье! Вот мы с тобой вместе... Мы с тобой. - Она взяла его большую тёплую руку  и, прижав  к груди, покачала, как ребёнка, улыбаясь про себя, приговаривая: - Мы с тобой... мы с тобой...»

Повесть о войне с неожиданным концом – «Рассвет в декабре». Это современная история о том, как тяжело больной сердечник Алексей Алексеич Калганов, доживающий свои последние дни у себя в квартире, в окружении вроде бы любимой жены и вроде бы любимой дочери, а на деле – давным-давно чужих людей, вспоминает свою жизнь, свою войну, кое-что рассказывает дочери, вынужденной ухаживать за ним. И вдруг оказывается, что это история людей, у которых осталось совсем мало времени: у Калганова – на то, чтобы вернуть утраченную близость с дочерью, а у дочери – чтобы узнать и сохранить в своём сердце его войну и его любовь. Сначала это немного скучная история немного скучного человека, потом до- и послереволюционные его воспоминания – наверняка частью автобиографичные, - война, побег из лагеря, двое на колокольне, ждут рассвета, когда их станет видно и арест неизбежен, и говорят, говорят в последний раз, перед концом, и снова воспоминание в воспоминании, как матрёшка в матрёшке, уводящее в глубь другой, уже не совсем чужой души, понятной и всё более родной. Это длиннная книга, но она стоит потраченного времени, а конец заставляет совсем по-другому посмотреть и на собственную жизнь.

А вот ещё одна повесть, в которой действие происходит в наше (послевоенное) время, но начинается в войну: «Шорох сухих листьев». Это история школьного учителя, директора школы, одинокого немолодого сердечника, живущего с двумя тётками – на самом деле совершенно чужими женщинами, с которыми его, как и многих чужих друг другу, свела война. В его жизни была и есть огромная, освещающая всю его жизнь любовь к Наташе, с которой они когда-то вместе учились, в войну поняли, что любят друг друга, и поле этого потеряли друг друга навсегда. Но при этом навсегда остались вместе, поэтому у него в жизни навсегда есть Наташа и её редкие взбалмошные телеграммы из разных стран. И в этой повести – прекрасные и светлые слова о роли учителя, о его великом и вечном предназначении и ответственности. Здесь же – описание ночного сердечного приступа, с которым автор был хорошо знаком, очень точное, очень чёткое, и ощущения немолодого человека, возвращающегося оттуда – сюда. «Началась боль где-то в глубине груди, потом она заполнила всю комнату, налив её чёрной болью, точно чернилами, кругом не стало ничего, кроме боли, только открытое окно чуть проступало в темноте, и он понимал, что за окном-то боли не было. Платонов сделал самое большое, какое был способен, усилие воли и представил  себе опять, что медленно поднимается на своём вертолёте над  крышей, и увидел заворот реки и множество домиков, где жили Лёша с Майкой, Митя с бабушкой, Вика и Поша, и среди этого множества такой маленький с высоты Платонов тужился и, сдавливая кулаки, прерывисто вздыхал от боли, лёжа в своём уголке, и боль у него тоже должна быть маленькая по сравнению со всем посёлком, окружающими лесами и медленно текущей рекой под Набережным  бульваром...  и  тут всё это исчезло, расплылось, он вложил всю силу в глубокий вдох и понял, что на следующий вдох у него уже не хватит сил, и он куда-то  погружается, и ему надо ползти по трубе, а она всё сужается, и, чтоб вздохнуть, нужно грудной  клеткой разломить трубу, а дыхания  нет. И  вдруг оказалось, что это не труба, а тёмная кинобудка с железной дверью, и он услышал, что часы пробили один раз, - значит, половина первого, или  час, или половина второго, даже двух часов еще не было, ночь едва началась, и он понял, что ему именно сегодня не доплыть, именно сегодня сил было мало, вернее, их вовсе не было, они давно кончились, а берег был неизмеримо далеко, и никогда не видел он таких слабых, совсем гаснущих  огней на далеком берегу. И цепляясь за что-нибудь живое и путаясь, сознание вдруг подсунуло ему: ах, да, телеграммы... Афины...  Акрополь, Парфенон... Афина Паллада Партенос... ступени эллинского мрамора, и Наташа, и ещё телеграмма, Неаполь и Наташа... а что было дальше? И он уже не мог это вспомнить... ...И всё-таки, когда он открыл глаза, в комнате было тихо, всё было удивительно хорошо, и он был рад, что ещё  разок вернулся издалека... Утро ещё не начиналось,  воробьи сидели под крышей и орали, перекликаясь, но ещё не вылетали, пели петухи, и он представил себе, как по всему земному шару сейчас проходит, встаёт утро, и просыпаются птицы, уходит тень, и дети открывают глаза. И он стал думать, что в одну из таких ночей ему всё-таки придётся умереть, а утром опять взойдёт солнце, и будут кричать петухи, и так же отчаянно чирикать воробьи, и дуть свежий ветерок с реки, колыхая занавеску. И он радостно  представил себе, как в эти ранние утренние часы, когда тень уходящей ночи исчезает, по всему  земному шару открываются, точно чашечки цветов, впервые увидев свет, синие и голубые, серые и тёмные, круглые и узенькие, живые, влажные глазки новых поселенцев нашей планеты. Ещё ничего не понимая в этом мире: кто они, зачем они раскрылись? И жадно ожидая, что кто-нибудь придёт и всё им объяснит и научит, робко надеясь, что этот мир, в который они только что попали, окажется хорошим и добрым миром для них».

 «Никому, никогда». Молодая женщина после смерти матери, военной радистки Лёли Гедда, ищет человека, который спас её, раненую, во время войны. Он её не просто спас, но полюбил и подарил ей свет и счастье, которые, возможно, не только позволили ей пережить войну, но и сохранили веру в человечность. Она его находит, не понимая этого – а он не хочет, чтобы она в жалком старике, живущем в бане у своего племянника, узнала человека, которого так любила её мать. В этом рассказе, как и во всех остальных, есть замечательно просто сформулированные самые важные мысли. Их нечасто встретишь в современных книгах, но они, однако, не перестают быть актуальными. «Вы не представляете значения всего этого в моей жизни... Вот почему, когда я читаю в каком-нибудь романе, что «у них ещё не было», а потом наконец случилось или «наступила полная близость», «последняя близость», честное слово, мне смешно или немножко противно делается от этих слов... А у них ничего такого и быть не могло, и не было, и жизнь их развела по разным сторонам, а большей близости двух людей, чем у их, я уверена, не бывает...»

«Продаётся детская коляска» - это снова история возвращения в военное прошлое, от которого никуда нельзя деться, которое всё время здесь и сейчас, которое снова и снова свершается каждую секунду, и каждую секунду бомба опять попадает в дом, и каждую ночь во сне кажется, что ещё можно добежать, схватить, спасти. Но на месте единственного, самого главного и родного дома сквер с фонтаном, и герой сидит на краю его чаши и смотрит туда, «где сейчас просто кружатся частицы пахнущего бензином городского воздуха», потому что «там был твердый пол, покрытый ковром,  стояли  стол  под лампой и диван, очень широкий и тугой, и на стене висела  картина, и зимними морозными вечерами казалось, что в комнате есть еще одно  маленькое окно, сквозь которое видны, когда лежишь на диване, освещённые  солнцем  зеленые  склоны крымских гор, с деревьями, усыпанными розовым  персиковым цветом, с полосками виноградников и налитым густой южной синевой  небом. И самый воздух был полон запаха тихой, чистой и радостной жизни, звуком голосов – детского и женского, всегда негромкого, и, наверное, в доме позвякивала на столе посуда, готовилась самая простая, дешёвая еда  -  пирожки из булочной были праздником, - и они гадали о том, что будут делать завтра утром,  когда пройдёт эта ночь, а в этот момент бомба  уже  отделилась  от самолёта и летела без прицела к темному городу, и маленький,  может быть, начал, чуть-чуть заикаясь – он едва заметно по-детски  затягивал  слова, - начал какое-нибудь словечко, а бомба уже была тут: пробив все этажи, рванула, взорвавшись где-то внизу, и ночь для них не прошла, и слово осталось недоговорённым». Человек не живёт в настоящем – он всё время в том счастливом прошлом и ещё в том самом мгновении, когда, как ему кажется, можно было что-то изменить. Но вдруг случается какая-то дурацкая, бессмысленная, не имеющая ни малейшего значения история, и он как будто не то чтобы оживает, но может продолжать жить дальше, потому что теперь в его жизни  навсегда есть не только звенящая пустота на месте бывшего его дома, но и странная девчонка Нинка, хулиганка, гроза голубей и крыш, которая «сидела слегка сутулясь и смотрела на дверь, куда он ушёл. Он подходил  к  ней  с  другой  стороны,  и она его не замечала. Тонкие ножки в потертых  узеньких  брючках еле доставали до полу, потому что она полулежала боком, облокотившись на его вещи, - наверно, придерживала, чтобы что-нибудь не утащили, обветренные губы в поперечных морщинках полуоткрыты, глаза ждут, не отрываясь от двери, куда он ушел за папиросами. На том месте, где большие  пальцы упираются в носок, на стареньких кедах уже побелела резина и пошли  трещинки  там, где они скоро совсем прорвутся. И почему-то именно это показалось  ему ужасным, - стольких детей видел он за эти годы и не замечал, как они обуты».

 «Каменный венок». Это длинная история женщины, которая стала матерью четверых чужих детей, ради которых отказалась от большой и настоящей любви. Она никак не может уехать к морю с любимым, потому что ей мешает то одно, то другое, и в конце концов уезжает к морю одна – когда она уже совсем одна, детей больше нет, а внучка стала чужой. Но любовь – это лишь часть её жизни, и она отходит на второй план, когда начинается война, и её дети, её три мальчика и Катя уходят на фронт. Военные страницы разрывают душу на части. Ночное ожидание поезда на платформе, чтобы хоть мельком увидеть сына. Найденный в госпитале последний сын – контуженный, ослепший, ничего не слышащий, который в плену отключил своё сознание, чтобы не выдать, не знающий, что он уже у своих и по-прежнему молчащий: «Среди громких разговоров, пока они переходят от одной койки к другой, я стою, смотрю в лицо сыну, моему последнему сыну, и все крепче зажимаю рот ладонью. Лицо безжизненное, тупое, даже страшнее – отключённое от того, что здесь, вокруг него. Точно он в каком-то другом месте... Военврач подходит энергичной походкой, властно берет Валю за руку, стоя слушает  пульс, но его отзывают, он быстро откладывает руку от себя, и она так и остаётся,  неудобно, нелепо повёрнутая ладонью вверх, лежать поперек груди, как неживая.

- Можно  мне  подойти  ему  руку  поправить?  - спрашиваю я, еле разжав ладонь на губах.

- Подойдите, подойдите, - говорит врач. - Я сейчас подойду тоже.

Рука, для меня неожиданно тёплая, страшно худая, но тяжёлая, я бережно поворачиваю, кладу её ладонью книзу, прижимаюсь к ней щекой и целую и, став на колени у койки, глажу ее своей щекой, кажется, мокрой щекой.   

- Ну  вот,  нашли...  - говорит доктор очень неопределённым, совершенно неслужебным тоном и  не торопит меня, хотя я мешаю ему, не отпускаю руку, которая ему нужна прощупать пульс.

- Нашла... Мне можно теперь к нему приходить?

И тут я слышу испуганный, торопливый голос, почти крик Португаловой, она говорит что-то вроде:  "Ой, товарищ  доктор, что это такое? Вы посмотрите. Лицо... лицо, поскорей!"

Я  вскидываюсь, выпрямляюсь, и мы, наверное все, кто есть в комнате, смотрим ему в лицо, с которым происходит что-то пугающее. Если бы это неподвижное лицо было покрыто известью и вдруг застывшая корка стала лопаться у нас на глазах, рассыпаясь в куски, - вот так бы это выглядело. Его глаза слепы, но лицо – стало видеть, это невозможно по-другому сказать, все оно оживало у нас на глазах: лоб, затрепетавшие веки невидящихглаз, углы рта, складки кожи, он глотал воздух, как твердые комки, с напряжением, с трудом, у него перекатывался кадык, он закашлялся коротко, грубо, хрипло, промычал невнятно и вдруг легко и прерывисто, ясным детским голосом очень тонко выговорил: "Ма-ма...  ма"  -  и протянутыми в воздух руками потянулся, стал шарить и схватился за меня...

- Мама,  где  я? - Он, вцепившись, не отпускает меня, как будто боится, что я вырвусь, и повторяет: - Мама, мы где? Где я сейчас?»

Напишу ещё несколько названий книг о войне, если вы заинтересуетесь: детская повесть «Оля» - очень тонкая и необыкновенно душевная,  «Шесть процентов», «Одна жизнь», «Мать» - почти легенда о необыкновенном подвиге советских танкистов в чешском городе Ло и светлой благодарной памяти его жителей, «Людвиг» - о том, как иногда страшно, опасно, но нужно оставаться людьми в бесчеловеченом мире.

Я буду ещё писать о Фёдоре Кнорре, о его книгах о детях и о любви, потому что я ему многим обязана. А вы почитайте его военные книги. Не пожалеете. Светлого и грустного нам с вами праздника.