Все записи
17:57  /  16.06.17

1416просмотров

КАК У ХАМФРИ

+T -
Поделиться:

 

Это рассказ об одном джентльмене. Ему 37. И он - мой друг. Но начать я хочу с другого.

Части моей жизни никогда не складываются во что-то единое. Все разбросано в беспорядке. Полагаю, это и есть проклятие.

Я сижу в аэропорте с привкусом нембутала во рту – уже успела проглотить шесть таблеток. Скоро, очень скоро они подействуют. Я размышляю – покупать или нет «подушку для бедных» - плюшевую насадку на шею для перелетов экономическим классом. Я бы купила, но меня душит жаба.

Гия сказал вчера: «Был последний билет в экономе на третье, там вообще все раскуплено, Рома его забронировал.

Ну, хорошо. Я полечу в экономе. В конце концов, когда самолет начнет падать, возможно, что в экономе будет пооживленнее.

Я протискиваюсь к своему месту в хвосте, кое-как запихиваю соломенную сумку в отсек для ручной клади. Слава богу, я сижу у окна. Слева от меня вполне приличный человек – с супругой. Окей.

Я забыла сказать, куда я направляюсь. Я лечу – в Эйлат. Я знаю, что там Красное море и у меня лучший на побережье отель.

Нембутал действует сильнее, чем я думала – перебрала с дозировкой, нужно было выпить четыре и успокоиться. Сначала куда-то под сидение падает мой телефон, потом куда-то в нижние земли проваливаюсь я сама. Прихожу в себя – ноги сводит судорогой, мышечная дистония. Я вцепилась в локоть своего соседа, на меня черство смотрит его жена.

Приземляемся. Снова аэропорт, я стягиваю с себя перед паспортным контролем шерстяной пуловер. Наклейка в паспорт – шалом!

В каком-то драндулете мы мчимся по пустыне, на всех парах – мой водитель очень общительный. Он спрашивает: а что с глазами? Почему они красные? Я говорю: красная тушь.

Отель. Сутолока. Мой номер. Валюсь в кровать, успев стянуть с себя правый кроссовок. Снова проваливаюсь, беспамятство – когда прекратят действовать эти чертовы таблетки? Где-то далеко внизу журчит вода – бассейн. Я фиксирую это. Я хочу плавать, я чертовски хочу плавать! С этой мыслью – отключаюсь.

Прихожу в себя. Ничего не понимаю. 6:30 утра. Петя прилетит только через три дня – через три дня!

Что я буду делать все это время здесь – одна?

Скидываю левый кроссовок, выхожу босиком на балкон – какой этаж? Я не запомнила, естественно, я ничего вообще не запомнила.  Вниз мне смотреть страшно. С недавних пор я боюсь высоты. То есть, не то, чтобы я ее боюсь. Здесь что-то другое. Когда я смотрю вниз – мне хочется прыгнуть. И даже не то, чтобы хочется, а мне кажется – что я могу. Могу перестать себя контролировать и очутиться расплющенной внизу – на асфальте, на каменном полу, на бетонных плитах. От этих мыслей меня тошнит, а может, тошнит от нембутала. Лучше бы я никогда даже названия этого гадского не знала. Лучше бы не знала – ой-ей-ей – я продолжаю таращиться вниз на бассейн с мраморными кошачьими изваяниями по периметру, и уже представляю, как лечу вниз головой – туда. Господи. П-фф.

Я возвращаюсь в номер и плотно закрываю за собой балконную дверь  - блокирую ручку, думаю – не придвинуть ли стол для гарантии? Нет, меня ничего не спасет. Вполне возможно, что уже следующей ночью я проснусь ни свет ни заря сомнамбулой – выйду в футболке Metallica на балкон и сигану вниз. Все. Стоп-кадр. Такая смерть мне не по вкусу. Все будут смеяться. Я не думаю о том, как будут горевать родители или как удивится Гия – я просто вижу, как все будут хохотать. Выпала с балкона отеля Herrods в Эйлате. И как ее туда занесло?

В Москве все давно занесло снегом. Зима. А я здесь. Раннее утро, как будто летнее небо, и скоро выглянет солнце, и я пойду завтракать. Я же так люблю завтраки в отелях.

Чемодан такой распухший, что мне противно к нему прикасаться. Открываю соломенную сумку – вытаскиваю пять книг.

Ну, зачем я притащила сюда «Моби Дика»? Неужели я буду его читать?

Недавно я прочла такое: «Запомни, никому неинтересно читать о том, как тонко ты чувствуешь жизнь».

Мемуары Юсупова. Я читала их сто лет назад. «Феликс, запомни, никому неинтересно читать о том, как тонко ты чувствуешь жизнь». Но ты хотя бы убил Распутина. А что сделала я? Вопрос поставлен неверно. Надо спросить по-другому. Что здесь делаю я? Здесь – подчеркнуть волнистой чертой. Яйца всмятку. Я спущусь в breakfast area  и сожру два яйца.

Мне кажется, я стала писать по-другому. Но только… Петя прилетит через три дня.

И вот я уже лежу в шезлонге. Одной ногой болтаю в песке. Две русские женщины омерзительно пробуют воду: она холодная, она ледяная, но не зря же мы сюда так долго летели?

- Что со мной будет? – спрашиваю я у моря. – Что со мной?

Что я здесь делаю – звучит рефреном проклятый вопрос. Как я здесь оказалась? Это на руку Гие. Избавился, а сам развлекается – растлевает невинных, сопит, уже совсем не чувствует вкус виски и табака.

На солнце у меня начинает болеть голова. Мне кажется, я теряю сознание. Буквы расплываются перед глазами.

«Настоящее кажется мне таким любопытным, таким содержательным, что у меня как будто не остается времени ужасаться тому, что будет дальше». Биография Астрид Линдгрен. Я роняю книгу в песок.

Натягиваю на ноги слаксы и иду за водой. Воду в бутылках продает тощий хиппи, его волосы такие спутанные – мне кажется, в них живут насекомые. Он похож на неопрятную женщину, вздернутую за ведьмовство. Я еще не подозреваю о том, как часто мне придется сталкиваться с этим трансгендером на проклятой набережной. Tant pis.

Я бреду по раскаленному променаду, ноги подкашиваются, мысли уклончивые. Я думаю о том, что сейчас делает Гия. Меня то и дело обгоняют французские дети на сегвеях – они кричат и хохочут – им хорошо.

Я останавливаюсь у Juicy Bar и заказываю сок из замороженных фруктов. Я в больших темных очках, губы блестят, я супер-глосси, предельно милая. Но продавец бросает мелочь на стойку как-то неуравновешенно и зло. «Ну да, когда рядом ведутся боевые действия, люди испытывают серьезный стресс».   

Прогулка по набережной меня утомляет. Солнце прожигает мне плечи. Я сворачиваю в проулок. Вторая линия. Здесь почти никого нет. Торговый центр, пальмы как огромные ананасы из доброй. Я начинаю новую игру! Полагаясь на свой слабый эмоциональный интеллект, я пытаюсь представить, что здесь Лос-Анджелес, и мне мгновенно делается веселее. Да-да, я в Калифорнии, а не в еврейском Брайтон Бич. Мои детишки рисуют сейчас акварели в арт-скуле. Свой Grand Cherokee я небрежно бросила у  веганского супермаркета. Я предельно фэнси. Я направляюсь в яхт-клубу. Пить просекко и бла-бла-бла.

Мое настоящее кажется вам таким любопытным?

Я действительно нахожу кафе и заказываю джин с тоником, ничего другого здесь нет. По столу бежит таракан. П-фф. Официант по-солдафонски следит за тем, как я заклеиваю пластырем вздувшийся волдырь на пятке.

«Маленький волдырь с радиусом меньше 2.5 сантиметров обычно заживает самостоятельно». Гейм овер.

Следующим утром я снова просыпаюсь в агонии. Одной из первых прихожу на общий завтрак. Наливаю себе жидкий кофе – боюсь расплескать. Я съедаю восемь пенкейков и две бельгийские вафли – я преисполнена блаженства и мне мерещится, что все сложиться в результате почти хорошо.

Снова пляж. Я выбираю ближайший к воде шезлонг. Сначала лежу остолбенело в одежде, потом вяло стягиваю майку. В Messenger приходит сообщение от Пети – он прислал фотографию своего подъезда, там все в снегу.

Я пересчитываю буйки, бултыхающиеся у края мыса. Почти хорошо. Внутри меня эйфорично перевариваются пенкейки. А Петя прилетит только послезавтра. Господи, наслаждайся теплом, детка – уговариваю я себя.

Вечером массажист вкалывает в мой хребет иголки. Он рассказывает про акулу. Она – тигровая. «Классная, совсем не страшная, ест планктон, дети прыгают к ней на спину и она катает их, катает, катает».

Ночью мне снится кошмар. Как будто мы с Петей мчимся по заснеженной вершине, на санках – и вот-вот врежемся в дуб. Он все ближе, а я вцепилась в Петины ребра, в Петины мечты. Мы скоро умрем, и снова бесславной смертью – размозжим лицевые кости об дерево. Стоп-кадр. Конец.

Я просыпаюсь мгновенно и близоруко всматриваюсь в экран на стене. Звука нет, только изображение: старорусская церковь, купол-маковка, звонарь бьет в колокол, Квазимодо, березки. «Переключить!» - приказываю я себе, и снова падаю лицом в подушку.

Утром я какое-то время рассматриваю свой волдырь, решительно отодрав пластырь.

«Маленький волдырь с радиусом меньше 2.5 сантиметра обычно заживает самостоятельно». Ну, хорошо.

Мой номер на самом верху. И каждый раз, направляясь к лифту, я вынуждена проходить сквозную шахту – если заглянуть вниз, увидишь передвигающиеся точки людей. Мне страшно. Ведь я не могу за себя поручиться.

Я протягиваю десять шекелей рыжему хиппи. Он с усилием поднимается с раскладушки – его ноги как будто не гнутся. Достает из холодильника воду, почесывает промежность. «Сегодня хороший день – ты надолго приехала?» - спрашивает он по-русски. «На еврейскую пасху» - отвечаю я.

Петя уже в самолете. Он написал. Наверное, скоро приземлится в Тбилиси. И снова перед моими глазами гипотетический air crush. Пересадка. Тель-Авив. Автобус. И уже вечером – он мой. Только вот зачем он мне нужен?

Я долго препираюсь с консультантом в часовом магазине – жадно кручу в руках Cartier de Cle из стали. Он обещает убрать лишние звенья в браслете, но не гарантирует, что он все равно не будет болтаться. Я так давно их хочу. Я их заслужила.

“Google показывает, что до твоего отеля 25 минут”

“Возьми такси”

“Хм. Окей”

И вот он стоит в лобби на мягком ковре. Его ноги широко расставлены, как у стрелка.  Бесшумно снуют туда-сюда лифты. Он очень худой. Я бы написала «хрусткий ломтик», но как будто берегу это выражение для кого-то другого. Он в клетчатой рубашке, как обычно. С медной бородкой. Нефтехимически приглаженные волосы. Он называет свою прическу: американская классическая. («Ну, как у Хамфри Богарта»). Он озирается по сторонам, вот-вот готовый улыбнуться. Его глаза - два глубоко запрятанных в череп круга.

- Привет!

- Салют, дорогая!

Ну, какая я ему дорогая? Какой салют? Ну, зачем я его сюда позвала?

Утром на пляже он начинает рассказывать, как провел ночь с Любой. «Я ничего не почувствовал – не физически, а эмоционально». В эту минуту мой мир сокращается до размеров его голоса. И не потому, что мной овладели ревность, страсть или горячечный пыл соглядатая. Я просто-напросто ликую: наконец в его жизни появился кто-то. Это значит, что он, возможно, ослабит давление, с которым привык на меня наваливаться. И, может быть, даже перестанет присылать мне в мессенджере свои любимые картинки из продвинутых порноизданий! 

Я говорю: похоже, твоя жизнь налаживается?

- Да ничего вообще не налаживается. Со мной она – развлекается. Временно проводит время. А потом найдет себе кого-то более… Более…

- Интересного? – срывается у меня с языка.

- Нет, - говорит он решительно, - не в интересности дело. Она призналась.. Она мне сказала, что более интересного человека в своей жизни, чем я – она не встречала.

Я назло себе начинаю пялиться прямо на солнце. Я задумываюсь о незнакомой мне Любе и о ее жизни. Я кручу в голове: что же это за жизнь такая, в которой никого и интереснее Пети нельзя встретить?

- С тобой она знакомиться не хочет.

- Почему?

- Не знаю. Может, ревнует.

Много лет назад у меня была подружка. Предприимчивая, сообразительная, немного нахальная. Она часто представляла мне каких-то новых людей, заранее добавляя: с этой девочкой стоит познакомиться – она очень интересная. Или – ну, он совсем неинтересный человек, я даже не знаю… И я как заведенная повторяла вслед за ней: интересный, неинтересный, дико интересный, страшно неинтересный. Я думала, рассуждала, внутренне описывала и говорила вслух так о каждом. Интересность была мерилом всего. Чего именно? Я не понимала. В какой-то момент я, конечно, почувствовала, скорее всего, интуитивно, что такой подход к людям груб. Груб, и значит не верен. И стала менять «интересный-неинтересный», на «приятный-неприятный».  «Знаешь, в нем есть что-то неприятное». А сейчас?

Сейчас ни одно слово не подходит. Я как будто утратила их все. И вот я пытаюсь описать здесь Петю. Петя – мой лучший друг. Но мне в голову все равно лезет: «знаешь, в нем есть что-то неприятное». Как же неинтересно.

Ночью происходит страшное. Я открываю глаза и понимаю, что, неведомо как, угодила в его объятия. От него несет жаром, как от хлебопекарной печки. Я чувствую запах подкожного сала. Я не знаю, как пахнет подкожное сало и существует ли оно вообще, но в этот момент я готова поклясться, что это именно такой запах. Он обхватил меня так сильно, что я не могу отвернуться, увернуться, вырваться – пошевелиться не могу. Ничего ужаснее со мной еще не происходило. Утром, когда я застаю его на балконе, раскалывающим фисташки, я начинаю думать: было ли это вообще?

Мы дожидаемся у входа в отель такси. Я стараюсь держаться от Пети подальше – не хочу, чтобы нас видели вместе. Мало ли что. Вдруг обо всем узнает Гия, что тогда?

В машине играет балканская музыка. Может, она и не балканская. Но Петя говорит, что балканская.

Я говорю: сейчас будем проезжать памятник масонам. Петя отвечает: да откуда здесь такое, в масоны никогда не принимали евреев. В результате мы промчались в результате пирамиды и циркуля, что толком не успели ничего рассмотреть.

- А сейчас будет американское ранчо!

- Это еще что такое?

- Это декорации к американскому вестерну, оставшиеся еще с 70-х годов. Здесь снимали фильм.

- Ну, кстати, да – возможно. Я когда ехал сюда из Тель-Авива, все время ловил себя на мысли, что пейзажи чем-то напоминают американские.

- Да, такой Дикий Запад.

- Да.

Что бы я не говорила, и как бы ответственно и компетентно это ни звучало, Петя ничего не принимает на веру. Видимо, его ум устроен так, что ему необходимо все – 10, 20 раз проверять. Что бы я не прислала ему в чате, он тут же принимается изучать предмет – усердно, тщательно, и вскоре отвечает – обстоятельно и развернуто. Как правило, он что-то опровергает, разоблачает и в конечном счете даже высмеивает.

Когда мы усаживаемся вместе с ним на диван, чтобы посмотреть какой-нибудь сериал, он печатает название фильма в моем компьютере подчеркнуто быстро. Мне кажется, что в с своей обычной жизни он делает это медленнее. (в совей обычной жизни Петя делает это еще быстрее – прим. Пети)

На пляже мы проводим почти три часа. Это коралловый заповедник недалеко от границы с Египтом. У Пети есть маска и трубка для подводного плавания. Пару раз он мне их одалживает. Я погружаюсь под воду, смотрю на больших и маленьких рыб. Они разноцветные. Они кружатся вокруг меня, вокруг кораллов – они повсюду. Я пытаюсь дотянуться до них рукой, но рыбы всегда ускользают – так ловко.  Мне нравится абсолютная, тягучая тишина под водой, ее цвет.

Петя приносит для меня стул из пластика и водружает его прямо на песке. Я сижу на этом стуле, наверное, минут сорок, уставившись в горизонт. Раньше я хотя бы пыталась медитировать. Но давно покончила с этим. Мой аналитик говорит, что мне не следует медитировать. Я так и не потрудилась выяснить, почему?

Так случилось (и снова я не могу понять, как), что Петя стал моим другом. Он заменил мне «лучшую подругу», которую я давно потеряла из виду. Что значит быть другом? Для меня? Сейчас я, кажется, пребываю в таком настроении, когда в состоянии это объяснить. Быть другом – значит не молчать. Я скажу: а… Петя ответит: а? Я скажу: да уж. Петя повернет голову: ты рукавицы взяла? Я говорю: ох. И Петя отвечает: не пиши ему – держи марку. Я жалуюсь: вафля невкусная. И Петя подтверждает: да, действительно, невкусная.

Но есть серьезная проблема в нашей дружбе. Иногда Пете хочется заниматься со мной сексом. Мне же не хочется, никогда. Так уж повелось.

Вот мы бредем с ним по торговому центру Ice Mall на задворках Эйлата. В торговых центрах мы всегда оживаем. Огибаем большой каток. Дети носятся – чух-чух – коньки рассекают лед, замерзшую глыбу. На нас таращатся чудовищные манекены, и вдруг, словно луч в темном царстве – Кейт Мосс на рекламном плакате. Петя говорит: ну, на первом месте у меня Кейт Мосс, на втором – ты, а на третьем – Ирочка из Uniqlo. Я в замешательстве, но рада, что обскакала Ирочку.

Мы продолжаем идти по кругу – в одинаковых кроксах (это была его идея), рассматриваем названия. Петя – копирайтер. Он знает про названия все. Хотя, я думаю, он больше делает вид, что знает. Однажды я подарила ему майку Quiksilver – и он сказал, что она малазийская, потом выяснилось, что это австралийская серфинговая марка, обонкротившаяся два годжа назад.

- Ну, я же говорил тебе, это главный конкурент – BILLABONG.

Петя – большой умник. Он сам от этого тащится. Только в его рассуждениях все время присутствует неизбывная тоска. Я бы назвала эту тоску чукотской. Его родина – Игрикинот, маленький город на краю света. «Напротив Аляски» - всегда повторяет Петя. И я повторяю вслед за ним: «Напротив Аляски, да».

Мы заходим в Topshop. Я иду в женский отдел, он – в мужской. Люминесцентные прожекторы бьют мне в глаза. Я дотрагиваюсь до одежды: тереблю вешалки, ощупываю синтетические ткани – полиамид, акрил, нейлон, капрон, вискоза. Звучит как расстрельный список. Мне становится дурно, эмоциональные силы – меня покинули, но я не хочу выходить из магазина раньше Пети. Хватаю первое, что попадается под руку и иду в fitting room. «Ты где?» - кричит Петя. «Я здесь – заходи».

- Ну как? Платье?

- Да никак. А это?

- Что?

- Похоже на третий сосок.

Он тащит меня к мужским шортам для плаванья и просит совета. Я указываю пальцем в верхние справа – и думаю: вот тебе будет, третий сосок.

Мы поднимаемся на самый верхний этаж шоппинг молла. Усаживаемся на открытой террасе кафе. Я заказываю даббл эспрессо. Петя просит: the most cheap bear. Ну, сколько можно меня позорить?

- Необязательно, уточнять, что ты хочешь самое дешевое!

- Но если мне нужно – самое дешевое?

- Господи, я даже не знаю, как тебе это объяснить…

- Что?

- То, что говорить официанту, что ты хочешь – самое дешевое, это все равно, что сказать: я еще хуже чем ты.

Мы молчим какое-то время. Я говорю: зачем ты послал Лисе мои фотографии?

- Слушай, ты рассуждаешь как селебрити. Но ты – не селебрити. Что здесь такого? Захотел и послал.

Мы начинаем препираться. У меня даже нет сил делать вид, что у меня есть силы.

Снова молчит. Он говорит, что в Москве Люся выпила у него в квартире всю водку, а трахаться с ним отказалась.

- Ты, что? Такой жадный?

- Да нет.

Вот интересно, что человек сначала для тебя совершенно чужой, постепенно становится близким. Ты этой близости не хочешь. Тебе неприятно с ним сближаться – противно от одной мысли. Но это как фокус. Раз-два… И вот он – уже родной. Родной до неприличия. Родной настолько, что даже может тебя обидеть, то есть – способен на это, потому что кое-что уже успел про тебя прознать, выяснить необъяснимо хитрыми путями. Каким образом это происходит? Где переход?

Я помню, как лет семь назад Петя приходил ко мне в гости, и мы курили на балконе. В квартире было много людей. И он говорил: как здорово покурить на свежем воздухе, вот так вдвоем, да? А я думала, как бы побыстрее выкурить эту чертову сигарету и ускользнуть к своим эротическим друзьям, которые казались мне живее, веселее, важнее этого нелепого Пети, подравнивающего свою бородку триммером. Но я отвечала: да, на балконе прекрасно. Петя был для меня настырным, случайным знакомым, которого, может быть, и приятно видеть, но никогда не будешь его специально ждать.

И вот теперь все изменилось. Так радикально, мне кажется, что даже бесповоротно. Петя всегда рядом. Я обречена быть в его обществе, практически каждый день. Пожалуйста, только  протяни руку к айфону, и он тут же появится. И знаете, что в этом самое страшное? От такого человека невозможно избавиться. Ведь он тебе друг – даже спаситель. Только ты все равно понимаешь, что это не так. И в этом чувстве – так много неприятного.

Я не меняю свой билет и не лечу обратно в Москву. Я провожу оставшуюся неделю с Петей в Эйлате.

И даже в Москве, я не сбегаю от него в Шереметьево, не блокирую его телефон, нашу переписку в Messenger. Я продолжаю. Я просто продолжаю. До сих пор дружить с Петей.