"Толпа течет по Лондонскому мосту, такая огромная, не ожидал, что смерть пощадит столь многих"

Т. С. Элиот

 

"В этом уравнении все дроби сокращаются - и моя в том числе"

Мишель Лейрис

 

Я никогда не забуду себя шагающую по Бейкер Стрит, ранним утром. Выискивающую аптеку, чтобы купить таблетку Morning Afret. Майкл сказал мне: или Morning After или Birth Control Pill. Я никогда не забуду себя, заполняющую анкету, отвечающую на вопросы фармацевта: как была прервана ваша первая беременность; вы принимаете антидепрессанты?

До меня не сразу доходит, что где-то в соседнем доме жил Шерлок Холмс. И еще эта тетушка - экономка. И еще - доктор Ватсон, заглядывающий по вечерам. Я шла по Бейкер Стрит и чувствовала себя прекрасно. В новом шерстяном пальто строгого английского кроя, с бутылкой Evian в руках. Если я пью чистую воду, значит я хотя бы немного о себе забочусь. Я пью читсую воду - может, я живу более или менее правильно?

А потом я слонялась по ночному Мэйфэр и думала о том, что предыдущей ночью все было неправильно. Покупала в супермаркете мятный чай в банке и зубную пасту. Продавец надо мной подшучивал. Могла бы и с ним переспать, ведь выходит, что мне не сложно. Выходит – я сплю со всеми подряд. Я слонялась по ночному Мэйфэр. Заглядывала в окна ресторанов, чувствовала себя неприкаянной и пустой. 

- А что это за здание?

- Это? Букингемский дворец.

Я вжимаюсь в сиденье. Я чувствую сцепление шин с бетоном. Водитель кэба выгружает у отеля мой чемодан. Я достаю сигарету.

Я прилетела в Лондон, предвкушая дни свободы и одиночества, которые можно провести по своему усмотрению.

В этот раз я приехала сюда без дела. Я всюду приезжаю без всяких поводов и сверхзадач. Я просто болтаюсь - то тут, то там. Мне кажется, что одиночество меня лечит. Наедине с собой мне лучше, чем с кем бы то ни было. Я чувствую себя наблюдателем, а не соучастником. Как освоить мир с его отталкивающими, скользкими, пустыми или навязчиво плотными внешними объектами? Вокруг – толпа. Люди обсуждают дребедень, ходят по вечеринкам и льют вокруг себя мертвую воду. Я в раю, в который им никогда не попасть. А в их распоряжении целый мир, только им меня туда не затащить. Я не вожу с ними дружбу. Когда я одна, я чувствую себя сильнее. Быть одной - это, конечно, роскошь. Роскошь, это когда ты идешь и покупаешь подвеску от Bulgari, а на соседней улице кто-то дохнет от голода. Страшные слова, оглушенной гламуром дурочки? Будут - еще страшнее. Шик, это когда подонку, издевавшемуся над собакой, стреляют в череп выстрелом в упор. Ну, хорошо, я готова перестать покупать перьевые подушки, потому что PETA каждое утро мне показывает, что именно делают с гусями, чтобы получить пух. Я вижу в бесплатной рассылке кроликов, еще живых, но с ободранной до мяса шкуркой. Я много чего вижу. И я, конечно, стараюсь не есть мясо. А вы, едите? Вы не обсуждаете с друзьями стейки, какой из них лучше: "Нью-Йорк" или "Шатобриан"? Я - нет. Не обсуждаю. Мне не жалко людей. Я редко им сочувствую. Я  их не люблю. Вы, лично вы, можете попросить объяснений. Я вам их дам. Могу разъяснить все подробно.

Итак, я в Лондоне. Майкл пригласил меня в гости. Мой старый друг Майкл. Он написал в смс свой адрес. Я заказала в отеле такси и поехала. По пути я уже хотела было попросить водителя остановиться и вернуться назад. "На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь!" 

Майкл занимает меблированную комнату с кухней на втором этаже викторианского коттеджа на Kingsbury Road. Когда-то он звался Мишей. Теперь, перебравшись в Лондон, в частности в Brent, он предпочитает, когда его называют -  Майкл. 

Он показывает мне задний двор - вот место для барбекю, да, иногда приходят гости и они попивают вино, развалившись на травке, о боже, кто-то снова протоптал тропинку к забору - тайный проход, чтобы срезать путь к Marks & Spencer, подонки, надо пожаловаться хозяйке. 

Он протягивает в ночь указательный палец и говорит: там, вон там - лисье гнездо, видишь, прямо у куста.

- Здесь что, водятся лисы?

- А ты не знала? Весь Лондон кишит лисами. Они тут как бродячие псы.

- Ну белок в Бруклине я, допустим, видела. Но так, чтобы лисы.

- Да-да, здесь много лис. Будем выходить курить - думаю, увидишь.

У него в квартире все аккуратно стоит на своих местах. На холодильнике красуется магнит Cyprus. К стене над кроватью булавкой пришпилен православный календарь. Майкл - правоверный христианин. Он пьет витамины и соблюдает Великий Пост. Он говорит мне, что во время поста молитвы имеют особую силу.

- И о чем ты молишься?

- Зависит от настроения. О всяком.

Со времени нашей последней встречи он растолстел не на шутку. Его подбородок слился с шеей, но щеки при этом кажутся впавшими. Когда-то он жил в небольшом южном городе, слыл провинциалом, любил ребяческие игры под английскую флегму, курил Chesterfield, водился с красавицами. А теперь, оказавшись в Лондоне, стал похож на садового гнома. 

Мы сидели в кухне. Верхнее освещения. На тарелке анчоусы и пара маслин. Он откупорил принесенную мной бутылку вина.

Я смотрела на его застеленную занавеской кровать и на меня накатывала тоска - неужели мне придется с ним спать? Из вежливости и тактичности, я ведь могу и согласиться. 

Заказывать под утро такси и тащиться через весь город в своей отель? А там, в номере - я буду совсем одна. И эта абстрактно размазанная картинка на стене, и вода ночью из одноразового стакана. Что я буду делать в номере? Если не удастся сразу заснуть, то что? Читать? Но мне не читается? Писать? О чем? Ни за что. Рассматривать альбом с репродукциями Герхарда Рихтера, купленный сегодня в Tate Modern? Да будь он неладен - противно - я даже целлофан не потружусь снять с книжки. Чтение. Я приговорена до конца дней сидеть тихо с книжкой, складывать слова в предложения, вникать в смысл, восхищаться, ухищряться, познавать. К черту познание. Складывать слова - раскладывать. Опротивело. В какой-то момент ты просто говоришь - опротивело и откладываешь книжку от себя подальше. И тут становится по-настоящему страшно. Как же так? Всю жизнь ты полагал, пребывал в полной уверенности, что книжки никогда тебя не подведут. Это основной и запасной плацдарм одновременно. Читая, ты чувствуешь жизнь острее. Слова - мед и главное противоядие. Проговариваешь про себя "литература" и распрямляешься. А что теперь? Теперь ты парализован настолько, что даже целлофан не можешь содрать с твердой обложки? Ты - то, чем владеет человек, позабывший все прочитанные абзацы.

Из кухни Майкла с верхним светом я смотрю через окно в ночь и понимаю, что я смотрю в лицо трагедии. Хотя известно, что любая трагедия превращается в комедию при простом ускорении действия. Я прищелкиваю пальцами. И мысленно считаю от одного до десяти в обратном порядке. Иногда этот трюк срабатывает. У меня много трюков в запасе. Например, упражнение "я есть". "Я" - сознание устремляется к небу. "Есть" - мысль тянется к земле. 

Недалеко от меня его кровать. От простыни, наверняка, как и в былые времена, пахнет мочой. На холодильнике магнит Cyprus. А в моем номере на Трафальгарской площади меня больше не ждут мои книжки. Я утратила способность читать, боюсь остаться одна и это значит, что уже на рассвете он засунет в меня свой длинный член и будет долго им там внутри елозить.

Я накалываю пластмассовой вилкой анчоус и думаю: изображать или нет оргазм? Если изображать, то для него это просто праздник какой-то. Заслужил ли он такое чудо? За банку анчоусов и подгнившие фрукты. А в довершение всего, когда где-то в полдень он будет выталкивать меня ногой из кровати, я должна буду прошептать в его рыжее ухо, освещенное солнцем: "Остаться без тебя - равно утрате Рая..." И тогда он расчувствуется и поведет меня вечером в Камден смотреть кино. 

Ну вот, он уже рассказывает о том, как хорошо в Брайтоне. Объясняет, как до Брайтона добраться. Вокзал Виктории. О Боже, он говорит, что если в воскресенье будет хорошая погода, то мы поедем туда  вместе. Катастрофа. Ведь из вежливости и тактичности я могу и в Брайтон с ним поплестись.

Он говорит: галечный пляж - и мне хочется вырвать. Из его уст это словосочетание звучит особенно надуманно. Галечный. Как будто советский переводчик подписывает открытку из Баден-Бадена: “знаешь, дорогая, здесь такой чудный галечный пляж, камешек лежит к камешку”. Я и без его дурацких описаний знаю, как выглядит морской берег. 

Майкл говорит, что перед моим приездом успел принять душ. На спартанском кафеле в его уборной, в глубине душевой, я, и правда, вижу скомканную бутылочку Palmolive. Зачем он сообщает мне, что успел помыться? Хочет, чтобы я была в курсе его планов? Но я и так в курсе. Его намерения предельно просты, а усилий он прилагает, похоже, больше, чем требуется. Я приехала к нему в гости, конечно, как исследователь. Модный интерес к изучению поведения психопатов - мой конек. Но он, похоже, не психопат. Был психопатом, героем трагической страсти, корчился от боли, рассуждал о Революции и сути человеческой подлости, но теперь нет. Теперь он одурманенный "Ципралексом" садовый гном, поджирающий финики в неуютной каморке. Я все время ловлю себя на мысли, что здесь неуютно. 

- Жан Жене говорил, что единственный критерий действия - его элегантность.

- Это ты к чему?

- Ну так, просто.

- Элегантность... Ты хорошо выглядишь, кстати. Лакшери. Или я уже говорил?

Он захлопнул коленом дверцу стиральной машины.

- Лакшери? Какой кошмар. Ну да, кожаные штаны Drome. Знаешь, 

это единственное, что не помялось.

- А джинсы больше не носишь?

- Ношу. Но мне же надо было произвести на тебя впечатление.

В его квартире я не увидела ни одной книжки. Хотя полок над кроватью было достаточно. Картонная иконка, еще нераспечатанный CD, искусственная еловая веточка, бело-голубая мельница (видимо, сувенир из Амстердама) с намотанным на нее деревянным крестом и глянцевая фотография небольшого формата. Пока он засыпает в свою стиралку порошок, я подхожу к кровати, чтобы рассмотреть фото. Пожилая женщина сидит на продавленном диване и мученически смотрит в кадр: красная полоска губ, рот искревлен, на коленях она держит кота.

- Это твоя мама?

- Да.

- Я сочувствую. Я присылала тебе сообщение с соболезнованиями, ты помнишь? Мне действительно очень жаль.

- Да, спасибо. 

- Тебе уже получше? В этом смысле?

- Ну, как сказать. Я ведь за месяц до ее смерти бросил курить. Меня как будто бы Бог спас, иначе искурился бы уже вконец.

Изображение его матери на фотографии кажется мне жутковатым. Наверняка, эта женщина была неплохим человеком, работящим, не знавшим буржуазного достатка, любящим сына и кошек, но на фотографии она выглядит отталкивающей. Печальной и отталкивающей. 

 - А ты витамины до сих пор пьешь?

Я вспомнила как Майкл, еще живя в Москве, постоянно глотал горстями  БАДы. Он говорил, что их для него специально подбирает мать - и это секрет его вечной молодости.

-       Нет, сейчас как-то не пью.

-       А крестик нательный не носишь?

-       Ношу!

Он вытащил из-под футболки с портретом Баскии позолоченное распятие и начал раскачивать им у меня перед носом, словно пытаясь ввести в транс.

-       Мастурбируешь на портрет папы римского в своей келье?

-       Ну я же не католик.

В его волосах были красноватые искорки. Ни матери, ни молодости, ни витаминов. Он один, общаться ему здесь особенно не с кем. Так, редкие вылазки в паб с  толстяком-коллегой по BBC. Приобрел велосипед, катается по стране, вот снова описывает мне пейзажи, хвалится, что велик в Англии очень легко перевозить в поезде - никаких проблем, просто ставишь его в специальный отсек и готово. У него - одна работа. В кино он не ходит, читать времени нет. Москва - Мордер. А я - снег, свалившийся ему прямо на кровать, прикрытую занавеской. 

- Хотя и следует одалживать себя посторонним, отдавать себя нужно только себе самому.

- Ой, ей, ей. 

Я говорю ему это и думаю, что все-таки надо с ним переспать. Мне любопытно. Мне надо доказать себе, что я могу быть с кем-то еще кроме Гии. В конце концов, мир состоит из тел. А я? А я как будто бы вырвана из  контекста. 

Он рассказывает мне про то, что здесь, в Лондоне, практически каждый ответственный гражданин состоит в переписке со своим депутатом.

- Ну например, тебе не нравится, что под твоими окнами постоянно маршируют разъяренные мусульмане, требующие построить мечеть. Они не дают тебе спать. Они будят тебя по утрам. В этом случае ты садишься за компьютер и пишешь письмо своему депутату. Здесь вообще люди в этом отношении сознательные и политически очень подкованные. Я вот когда был на Кипре, познакомился у бассейна с одной компанией, знаешь, с виду это были такие простые работяги - чуть ли не лесорубы. Мы разговорились. В результате я как будто бы лекцию по политологии прослушал. 

- А если бы тебе предложили много денег за что-то, что на самом деле шло бы вразрез с твоими принципами, например, политическими - ты бы согласился?

Майкл мечтательно посмотрел на оливку и улыбнулся. Он подумал, а потом сказал:

- Нет. Я бы не согласился. Нет.

- Много, много денег?

- Нет. Исключено.

Он ушел в уборную, а я размышляла. Я думала не над тем, правду он говорит или лукавит. Я представляла Майкла, у которого много-много денег. Интересно, были бы его деньги для меня афродизиаком? Или бы этот факт ничего в сущности не изменил? У него все равно бы осталась эта желтушная кожа и подбородок, слившийся с шеей. Но при наличии у Майкла огромного капитала я бы хотя бы думала: как ему это удалось?

Ну хорошо, я задаюсь вопросом, а если бы на этих чертовых полках была бы не мельница из Амстердама, а рисунки Обри Бердслея?

Если я пересплю с ним сегодня, то уже утром буду страшно жалеть. А может быть, и не буду. Я же могу выдергивать из памяти ненужные занозы? Но в неожиданные моменты занозы могут снова возникать - так предательски, так  откровенно. В конце концов, это эксперимент, а не сделка с дьяволом. Он ничего мне не дает взамен. Это за мои деньги он купил связку бананов и еще одну бутылку вина. Говорят, бананы полезны для кожи. Попытки удержать молодость, массово тиражированные предметы, тяжелые пробуждения после сна, сломанные ногти, спутавшиеся волосы, сумка, которую нет сил разобрать, ненужные пакеты, невыброшенный мусор, ночное отчаяние, сумерки, которые не приносят облегчения, жизнь, к которой можно приспособиться, но которую не получается полюбить, отеки у глаз, волосы, которые растут там, где ненужно и потеря времени, бесконечно утекающие в песок минуты, годы. 

 "Хотя и следует одалживать себя посторонним, отдавать себя нужно только себе самому."

А тут - целое приключение. Я навестила в Лондоне своего старого друга. У него умерла мать, он чуть было не искурился вконец, ему не с кем выпить вечером вина, он принял душ перед моим приходом - я должна, я обязана одолжить ему себя - он ведь не посторонний. 

Майкл увидел на моей майке ярлык Uniqlo и очень оживился, обрадовался.

- О! Uniqlo!

- Да, Uniqlo!

- У них приличные вещи.

- Я сегодня в первый раз зашла, ничего интересного не нашла, ничего. Только эту майку, чтобы спать.

- Ну, не знаю.  

Он начинает, рассказывать про Кипр. Судя по магниту на холодильнике, этот разговор должен был состояться, раньше или позже. Предпосылка оказалась верной.

- Ненавижу путешествия и путешественников.

- Что?

- Знаешь, кто это сказал?

- Кто?

- Леви-Стросс.

Он подливает мне еще вина. Вино проникает в кровь как сифилис.

- Главное, не превратиться бы тебе в тусклую интеллектуалку.

- Да уж, не волнуйся.

Он делится со мной планами на будущее. Говорит, что хочет состариться и умереть в Греции.

- Почему в Греции?

- Там официальная религия - православие. Много церквей. Люди хорошие, открытые. И со всех сторон море. Мне всегда нравился островной климат, ты же знаешь. Ты заметила, что здесь в Лондоне женщины молодо выглядят?

- Нет.

- Ну как же? Так и есть. Это из-за  высокой влажности. Мы живем на острове. Со всех сторон - вода. Практически тропики.

- Печальные тропики.

- У меня под окном по утрам попугай поет.

- Лисы.. Попугай. Ты мне невероятные вещи рассказываешь.

- Я не говорю, что много попугаев, но один всегда поет.

Я предлагаю ему прогуляться до ближайшего магазина. Вино уже на исходе, а при этом вся ночь еще впереди.

Мы шагаем в сторону ночного супермаркета. На асфальте огромные трещины. Кажется, они способны поглотить и человека. В продуктовой лавке Майкл достает с полок продукты очень неохотно. Я говорю, что угощаю, и он начинает шевелиться быстрее. 

Мы возвращаемся обратно. Мне не хочется идти в его меблирашку. Я тяну время. С фальшивым энтузиазмом я задаю вопросы про все попадающееся на глаза. Я, как средневековый рыцарь, готова сыграть со смертью в шахматы - только бы не умирать. Интересно, у меня получится поставить Майклу мат? Такой настоящий, безапелляционный - мат. 

- А хочешь я покажу тебе синагогу? Тут недалеко.

- Конечно, хочу.

 И мы идем смотреть синагогу. 

Когда мы возвращаемся в квартиру, на пороге он обнаруживает на своем ботинке слизняка: "Их здесь много, не пугайся! Я же говорил, здесь климат субтропический."

- Слизняки любят тропики?

- Как видишь.

В его кухне я снова выглядываю в окно. Прямо на меня с тротуара смотрит поблескивающая лисья мордочка. 

"Ну все, он заваривает чай, скоро потащит меня трахаться", - подумала я про себя и подняла до упора жалюзи. Я говорю ему:

- Ч-ш-ш, ч-ш-ш, ч-ш-ш... Не греми так чашками. Там снова лиса.

- То же мне, событие. 

Он выключает свет в кухне и идет к кровати. Через окно проникает свет от полной луны. Сияние такое мягкое. Оно как странно отфильтрованный солнечный свет. 

Дальше - провал. Дальше - черная дыра. Это был секс, исполненный на скорую руку под пропитавшейся мочой простыней. Член, затерянный между раздвинутыми ляжками. Согнутая нога. Во время соития он прихлопывает меня по ягодице и кричит: чу. Я даже в порнофильмах такого не видела. Потом я спрашиваю его, что это означало. Он говорит: невербальный контакт.

Я с трудом уламываю его открыть в темноте дверь и выпустить меня покурить. Мы выходим на улицу. Он стоит и ежится, кутаясь в пуховик, и вдруг говорит: гештальт. Это же надо, сказать после секса: гештальт. Но самое страшное в том, что он говорит еще и другое: сейчас будет вторая серия. Бежать! Бежать! Кричать: люди. Непереносимо. Может быть, пришло время его убить? Я видела за его туалетным бачком перочинный нож с открытым лезвием. Можно все сделать очень быстро. Перерезать ему глотку и сказать: без продолжений.

Я курю, а он рассказывает мне про Хиросиму и Нагасаки. Говорит, что масштаб той трагедии на самом деле преувеличен.

- Не так много людей было уничтожено, понимаешь? Все это раздуто левацкой пропагандой. 

Потом он говорит, что если на Москву сбросят атомную бомбу, то в основном люди погибнут только в пределах Садового Кольца.

- За пределами никто не погибнет.

- Но я ведь живу в пределах.

- Ха. Ну, значит ты погибнешь.

Он называет Москву "Мордером" и все время выказывает мне сочувствие - ох и ах, как же я там живу. "Уже когда подлетаешь к Шереметьево, над городом нависает такая страшная дымка, ты замечала?" Не очень навязчиво, но в разговоре со мной он все время прорабатывает эту линию: как вовремя он уехал, как хорошо, что именно Лондон, на BBC продлили контракт на год, а другому сотруднику не продлили и ему пришлось выбрасывать плазменный экран на улицу - по дороге в аэропорт. "Не мог же он поволочь телек с собой. Ха-ха!"

Я протягиваю руку в сторону особняка напротив. Мне он кажется каким-то особенным, интересная архитектура, высокий забор и разросшийся полисадник.

- А что там?

- Там какое-то арабское общежитие. Каждое утро оттуда толпами выходят обмотанные в хиджабы арабки. 

- Красивое здание.

- Да, красивое, но практически заброшенное.

Мимо нас пробегает лиса. Она прошмыгивает как раз в забор дома, о котором мы говорим. 

Я вглядываюсь в скрытую тьмой лисицу - она рыжая, настоящая. Я радуюсь. И не потому, что лиса смотрится в лондонском пригороде экзотично, а потому, что ее присутствие намекает мне на возможность чего-то другого. Так, находясь в одном месте, ты зачарованно грезишь о другом. Я чувствую, что мое мировосприятие распадается сейчас на части. Я думаю, лисам тоже здесь нелегко.  

- А там, за углом есть дом, где Оруэлл написал "Дочь священника".

- "Дочь священника"? Я не читала.

- Да, наверное, никто не читал. 

- И долго он там прожил?

- Думаю, нет. В 50е этот район был еще такой, совсем пролетарский. И Оруэллу, как убежденному марксисту здесь было, видимо, уютно. 

Когда утром я выхожу из его дома и иду, хромая, в сторону метро, в голове крутится: я иду от мясника. Я играю в игру. Если на меня кто-то смотрит, я не отвожу взгляд первой. Мне кажется, что так я всех побеждаю. Надо мной слегка надругались. Мне нужно реабилитироваться. Я захожу в арабское кафе, заказываю кофе, беру из холодильника воду. Сажусь на улице. Оглядываю квартал, смотрю по сторонам и думаю, как Оруэлла сюда занесло. В витрине местного ювелирного магазина простецкие кольца сплошь с гранатом. Но на улице все равно лучше, чем в квартире Майкла. Я чувствую себя освобожденной, с чувством выполненного долга. Как будто мне надо было просеять горошины из огромного мешка. И я это сделала.

Я вернулась в номер, содрала с себя майку Uniqlo и выбросила ее в мусорное ведро. Я долго стояла под душем и ощупывала свой живот. А вдруг через девять месяцев появится кто-то, кому будет важно знать, какая на его мамаше была майка в момент зачатия. Если так случится, я все этому человеку расскажу:

- Малыш, на твоей мамочке была самая лучшая майка из самого мягкого хлопка.  Дело было в Лондоне. А папочка твой, к сожалению, сейчас в облаках.