Папирусы и Сатино. Студенческо-Географический Рассказ.

 

 

Студенты Географического факультета МГУ после первого курса ездят в Сатино, это место учебной практики на два-три месяца. Оно незабываемо в жизни каждого 17-18-летнего географа. Там происходит множество событий.

 

Например, создавался (1978-79 гг.) «стройотряд» для поставки палаток для собственно жизни студентов и преподавателей.  Я, конечно, вечно нищий, работал в этом стройотряде.

 

Заверщшалась же практика, равная боевому походу или экзамену на взрослость и дружбу, так называемыми «Выборами Геи». Гея – это Богиня – символ Земли и Географии.

 

У нас это была вершина практик.

 

В начале у нас на курсовой практике в Сатино было почти двадцать "партий" с различными кандидатами и кандидатшами в на Гею. Была ещё - "и свАбодная группа МараЗм" /это так особенно произносилось моим в те годы главнейшим другом, больше чем братом, Вовкой, из "избирательной комисссии" Геи по "громкой связи"/.

 

Наша партия называлась "Папирусы". По имени нашего кандидата /"Отец"/. "Отец" был тихий симпатичный парень, очень веселый. Вся наша палатка - восемь человек - была "папирусами". У нас был свой папирусный язык и даже папирусная математика.

 

Главным идеологом папирусизма был человек по прозвищу "Рашпиль" - веселый парень и сын профессора с геологического факультета /настоящим именем "Рашпиля" было Андрей М., он был тощий и длинный/. Петр к тому времени уже был Петром, и я («Петр») был основным продвигателем /"пропагандистом и политиком"/ папирусизма.

Еще был человек по прозвищу "Старый" - умный, сухой смешной и ворчливый.

Затем идет "Дешовый" /Миша Г./. Все папирусы и примыкавшие к ним должны были иметь папирусные имена и фамилии. Как можно более дурацкие, но имевшие и отношение к особенностям конкретных людей. Папирусное имя "Дешевого" я не помню, а "фамилия" у него была "Пачкин-Явский", поскольку он много курил, и всегда дефицитную тогда "Яву". Он везде брал целые блоки этой "Явы" и охотно ею делился. Он был симпатяга и красавчик. Еще был /на папирусном/ "Никита Народный и Простой". То есть его фамилия была - "Народный и Простой". Его мама работала на кафедре геоморфологии / "геоморфа"/. Он всегда улыбался открытой улыбкой и отлично играл в футбол. Важным /как и все!/ человеком был мой до сих пор друг - "Антон". И был еще хороший парень "Степан" /Дима З./, его папирусная фамилия была как то связана со сном - он всегда был такой сонливый и неспешный.

 

Как редко бывает, мы все были между собой в отличных отношениях. Кто-то ближе, кто-то не так близко - но все в отличных отношениях. Тогда ещё не было понятия «отношения» в современном смысле.

 

Смысл папирусизма состоял в придурянии и пародировании совка. В перевертывании смыслов. Все папирусы должны были знать специальный папирусный язык, состоявший из 49 "слов и выражений", которых настоящему папирусу должно было хватать для выражения всех своих мыслей и эмоций.

 

"Папирусизм" возник по цепочке /если и так не понятно/ "отец" - "папа" - "папирус". Главным лозунгом папирусизма было: "Отец велик, папирус вечен!" Что полагалось говорить папирусам при встрече. Но мы, как ты знаешь, любители сокращений, поэтому в жизни он вылился в просто: "Отец велик!"

А еще позже был заменен следующей парой приветствий: "Куда идешь?" /как приветствие/ и ответное приветствие: "Отсюда". И здороваться надо было не просто за руку, а со всякими извратами, причем, указом "Великого и Недоступного Отца" /его официальный титул/ каждую неделю ритуал приветствий в его жестовой составляющей менялся.

 

Официальной Идеологией был у нас "Недосягаемый Папирусный Гуманизм", где за все нарушения полагалось три наказания : "посечение", "самопосечение" и "отсечение головы". Суд советовалось производить "скорый и несправедливый", поэтому за мелкие проступки обычно назначалось отсечение головы, а например, за "особо тяжкую измену и предательство Папирусизма" - "легкое профилактическое самопосекание". Для производства которого существовали специальные, комфортабельные "самопосекалки" /все, конечно, чистые абстракции/.

 

Понятно, что папирусный язык был написан на большом Папирусе и висел у всех на виду, поскольку имел статус "сверхсекретного". Папирусные цифры состояли из пяти: "один", "три", "девять", "много" и "немного". На этом базировалась папирусная математика и кибернетика. Другие цифры употреблять было запрещено, и мы и не употребляли! В противном случае, понятно: "отсечение головы". Большинство имело множество отсеченных голов.

 

Ясно, что главной страной папирусизма был Египет, а важнейшей рекой - Нил.

Священная еда состояла из фиников и папирусной водки /она же "та, которая есть в данный момент под рукой"/.

 

Все папирусы, кроме папирусного, должны были знать русский /"Россия - великий союзник Египта"/ и "иностранный язык номер три". Может быть, помнишь, что  - это "мат". Последнее требование было плохо прикрытой дискриминацией женщин. Которые в силу этого требования никак не могли быть "папирусами". Но могли быть "примкнувшими" или "бесправными". Их было несколько, они не были особо крутыми и веселыми, скорее случайными, кроме Верки Г. /"Верок", она же подруга "Рашпиля"/. И некоторые девицы обижались их папирусным именам, типа "Рая Телега, урожденная Фрамуга" , Венера Н. /это настоящее имя!/ особенно обижалась, потому что ее прозвище было наоборот, простым, вроде "Настя Волкова".

 

 

Государственным строем папирусов была "гуманно-сверхдемократическая Диктатура". "Отец" был над всеми и любил нас "до презрения". При виде "Отца" надо было трепетать и "падать ниц" /что было очень смешно , поскольку "Отец" был очень застенчив и робок/. Сначала надо было восклицать при делании "ниц": "Как ты велик, Отец!" и всякую другую чушь. В ходе эволюции это тоже свелось к простому крику "Отец, мы боимся Тебя!" /Как знак наивысшего Уважения и Преклонения/.

 

Все восемь папирусов были Министрами папирусного правительства. Причем иерархия иногда была перевернута. Например, Антон был Ректором Папирусного Университета и ему подчинялся Министр Образования /который был тоже абстракцией/. "Старый" был "Министром Здравоохранения и ассенизации" /Выпить любил/. "Народный и Простой" - Министром Обороны /как самый "простой" то есть "тупой"/. И к нему мы часто подходили с самыми дебильными вопросами и он должен был изо всех сил изображать военную "тупость на лице" и отвечать совсем невпопад, но с юмором. Например, вопрос: "Никита, какие бывают Звезды?" Никита, после долгого раздумья: "Ну, на погонах и "Красная" - газета так называлась. И еще более тупые/.

 

Степан был Министром Мелиорации /для смеха и пародии советских улучшательных потуг/. Я был Министром Внутренних Дел, с постоянной приставкой "Диктатор гадкий и коварный, Диктатор грязный Пак Чжон Кхи" - строфа из песни Высоцкого. Пачкин-Явский был Министром Иностранных Дел, поскольку любил употреблять "иностранный язык номер три".

 

Мы, "правительство", занимались даже не "угнетением" а истреблением "собственного народа", состоявшего из "класса комаров" и класса "мух" с многочисленными "прослойками" /шмели, слепни, осы, и другое/. В палатках на практике мошки были иногда – целые тучи.

 

На регулярных съездах "партии и правительства", что в нашем случае было на сто процентов одно и тоже, мы постоянно отчитывались в уничтожении народа. А также в "перевыполнении" и "переперевыполнении" планов по производству "посекалок" и "самопосекалок". На "съездах" же регулярно происходили и "чистки" /в буквальном смысле слова - мыться ходили/ и "кампании обличения". "Обличительные речи", как и полагается, читал Главный Идеолог - "Рашпиль" и Министр внутренних Дел - Петр. Другие "каялись", "боялись", а чаще всего кричали Обличителям: "А идите ка Вы на ...". И тоже с восторгом обличали. Это происходило постоянно - при вставании, перед сном, в столовой, на линейках, пьянках и так далее.

 

 

В общем, резвились мы бесконечно, и доставали все окрестные холщевые палатки. И соседних честно работавших студентов. Если не пили "на высокой пойме". Или "на низкой". Это места для практики по картографии и ночных веселий студентов в Сатино. Строжайшим образом было это запрещено, и все из лагеря уходили почти ползком, поскольку преподаватели и комендант следили за нашей правильностью. Всё равно, почти все были на пойме, а не в палатках. У костров. Купались ночью в речке Протве. И так далее.

 

Но самым страшным грехом было распитие в палатках и особенно, курение - весь лагерь якобы мог сгореть /Притчей во языцех было высказывание, что "Палатка сгорает за сорок секунд". Мы этому не верили, и многократно пытались поджечь брезент, Он не загорался!/ Тем не менее, за это нарушение полагалось отчисление с практики с перспективой выгона из Универа.

 

И вот, однажды, мы Попались!

Кстати на "Прости, если можешь" папирусам, а позже и полкурсу, перенявшему наш бред, надо было отвечать "Простить не могу!". Тогда еще был шанс усилить просьбу фразой : "/Прости/ за все и по всякому". Ну, уж тогда и зверь бы простил! Опять же и хуже "зверей" люди были. Тогда они отвечали "Нет возможности!"

 

Итак, мы попались. Было это во время утреннего обхода /он бывал нерегулярно/. Комендант лагеря /в Совке кругом зэками пахнет!/ Полозников

заходит к нам и видит кучу разбросанных бычков прямо на полу и длинный ряд вымытых бутылок, приготовленных одним из примкувших к папирусам, Ильей А., для сдачи.

 

А еще их приготовил Старый, который за пять минут до этого завалился на кровать прямо в одежде и хотел захрапеть. Полозников крикнул ему :"Подъем!" Старый, подумав, что это наши дурацкие папирусные шутки, не щадящие даже пьяных, страшно заматерившись, метнул в Полозникова сапогом. Тот так озверел от этой наглости, что застыл на секунду, а потом унесся за подмогой. Минуты через две группа папирусов, как всегда, придуряясь, зашла в палатку и узнала страшную новость /вот, как сейчас писать о этом смешно, а тогда действительно было страшно/.

 

Была дана команда утащить пьяную Старость в туалеты и там его откачивать. Было сделано распоряжение немедленно подмести пол и убрать бутылки. И строго настрого-запрещено говорить что-либо при подходе триумвирата судей во главе с Полозниковым.

 

Они уже появились. Полозников был потрясен столь быстрым, почти нереальным исчезновением следов преступлений и преступников. Он был зол и мстителен. Его подручные были разочарованы. Поскольку мы просто молчали, делая вид, что ничего не понимаем, выглядел Полозников довольно глупо.

 

Он понял, как нанести удар: "Так, а где /он назвал фамилию Старого/?"

Кто –то из папирусов небрежно дал оговоренный ответ: "Да в медпункте он, у него с животом что-то. Не видит никого. Предметами бросается!"

"Быстро в медпукт" - отправил Полозников одного из сатрапов. Одним врагом меньше! А Старый то и не в медпункте. " А ушел уже на практику" / На самом деле, после холодных водных процедур надежно схоронен у столовских девок. А в медпункте наш человек уже "забрал для Старого лекарства". То ли он был там, то ли лекарства для него забрали - главное, что Старый и "медпункт" поимевают что-то общее/.

 

Полозников позлился в бесполезности и ушел, сказав, что "о последствиях пожалеют все участники!" Позже вся палатка была приглашена на Совет Лагеря. Это вроде Трибунала.

 

Рашпиль и Антон были как-то сильнее всех под угрозой. Антон был Дежурным в этот день, а Рашпиль, кажется, старостой. Кроме того, Рашпиль уже имел "желтую" карточку за что-то. Рашпиль не боялся - ведь папа все-таки, профессор /в те годы Профессор Университета имел статус сегодняшних "новых русских"/. (...)

Старый как то быстро выкрутился и мы втроем - с ним и Рашпилем- начали придумывать объяснения. Мы перебрали все возможные варианты. К нам подключались другие папирусы. Нам давали советы другие палатки. Даже преподаватели были как то задействованы. Весь лагерь ждал рокового каунт-дауна. Точнее, переживал его. Кажется, даже птицы кричали Полозникову и другим палачам: "А папирусы придкумывают план спасения! А Рашпиль с Петром возглавляют комиссию на тему как вас нае..ть !" Девки -раздатчицы в столовой сочувственно подмигивали нам как уже погибшим, законченным, обреченным преступникам, которых весь лагерь, влючая и их, уже начинал любить за ореол "правды" и страдания. Мы мужественно носили шарм приговоренных. Мы вкушали последние глотки свободы и непорочности. Час расправы неумолимо приближался.

 

Было решено, что говорить будет самый простой и непритязательный, имеющий к тому же связи с препами - через маму - Леня, точнее Никита Народный и Простой. Ни мне, ни Рашпилю, ни Старому, ни Дешевому веры у комендантов давно не было. Антон был неплохим кандидатом в Адвокаты Великого Дела Папирусов, но он был морально сломлен. Казалось, он уже видел себя на каторге и в кандалах, с выпавшими зубами, лысым и бездомным.

 

План оправдания был одновеременно и гениален и прост и нагл.

Мы СРАЗУ признаем наличие бутылок /категорически отрицая наличие окурков, а это то и было главным пунктом - "опасность пожара и гибели сотен тысяч невинных людей, можно сказать, молодых детей, можно даже сказать, грудных младенцев - от руки коварных и жестоких ЗЛОДЕЕВ- папирусов!/.

 

Разумеется, бутылки были собраны для сдачи. Это и была правда. Только не вся. Большая часть бутылок уже была сдана. А эти мы тоже, конечно, предварительно, выпили. Итак, где же мы их взяли? На метеоролигической станции рабочие косили сено. Они то, именно они, и выпили "между делом" двенадцать бутылок вина / "вдвоем?"/! Вот оно как! А мы, невиннейшие пионеры-спартаковцы, просто подобрали эти бутылки для сдачи. И даже для чистоты территории лагеря и охраны, мать твою, природы! Нам то в принципе надо за это дать медаль! А если бы кто-то наступил и разбил бутыли?! Была опасность гигантской экологической катастрофы! Но нет, благодаря папирусам, бросившимся грудью на амбразуру, Родина спасена! Все рыдают и смахивают слезы. Из зала суда нас выносят на руках, и самый красивые сокурсницы среди оваций кричат "Хочу ребенка от Фюрера!"

 

Мы долго вдалбливали всем их тексты. И прежде всего, Никите Народному и Простому. О! Он был опасен! Он был очень опасен! Его простота возрасла в этот период опасности до бескрайних размеров!

 

Итак, мы, папирусы, накануне играли в футбол. Мы возвращались с футбола . И тут мы видим очаг зарождающейся катастрофы. Бутыли! Мы мужественно их собираем. И готовимся сдавать. Ну вы сами подумайте, если бы нам было что скрывать /было, ой, было!/, мы бы не стали, как бараны /бараны и есть!/ выставлять их на самый вид! Владилен Алексаныч! /Типа, "свои же люди" Полозников-гад!/.

 

Побритые, помытые и серьезные мы под барабанный бой, провожаемые прощальными взглядами солдаток, шли в камеральный корпус на Эшафот, на Суд, на Трибунал.

 

Комната, которая обычно никогда не открывалась, должна была служить нашей камерой и судильней. В ней сидело много неприятных людей. Во главе с Полозниковым. Мы с почтением /а некоторые с настоящим страхом и трепетом/ выстроились перед судьями. Никиту немного подтолкнули вперед. Он, как его и учили, держал паузу. Он уже был красным и мои предчувствия стали еще более смурными...

 

Пауза висела и жужжала в воздухе. Никита не выдержал, все же, лобовой атаки немецкого "Мессершмита": без всякого вопроса, глядя в пол и неестественно улыбаясь, заговорил совершенно деревянным голосом "Дело в том, что мы возвращались с футбола..."

 

Бешенный, гомерический сардонический хохот потопил конец его фразы! Папирусы столько сотен раз слышали эту фразу на обсуждениях, настолько она была неестественно и откровенно "небрежно" произнесена, что слышать это без смеха, да еще в сгустившемся напряжении было невозможно. Весь напряг этих нервных дней и ночей, как из пружины, выхлеснулся из нас на комиссию. Мы хохотали до слез, почти до истерики. Никита, красный как флаг, чуть не плакал, поскольку понимал, что как-то не по сценарию действует.

 

Совсем в панике, он проговорил самые запрещенные слова: "Ну вот, честно, этих бутылок мы не пили!" И опять, поскольку он был столь прост, столь было видно, что он совершенно беспардонно и неумело ВРЕТ, еще более дикий взрыв смеха был нашей реакцией. К окнам с улицы подбежали люди.

 

Комиссии, по-моему, стало страшно. И я увидел, как некоторые ее члены тоже с трудом удерживают улыбку, а один даже опустил голову ниже парты, чтобы скрыть приступ смеха. В этот момент я понял, что мы победили. "Всем уходить" - громко шепнул я по рядам. Папирусы гурьбой направились к двери.

Полозников, как зачарованный, смотрел на наше самоуправство /ведь нас никто не отпускал!/, но молчал.

 

Когда дверь за нами закрылась и нас окружила толпа сочувствующих и просто зевак, привлеченных неадекватным судилищу шумом, все услышали дикий звук смеха из-за плотно прикрытых дверей. "Судьи" поддались нашему состоянию и плюнули, видно, на все!

 

Старый получил выговор. Рашпиль и Антон были отчислены с практики с возможностью проходить остаток ее на следующий год. Оставалось недели две и оба были даже довольны. Об отчислении из Универа не было и речи. Вот так завершилась одна из самых драматических папирусных историй!

 

Было же их великое множество.

 

.....

 

Итак, дальше о Сатино. Кроме партий, был еще "Избирательный Комитет", сердцем которого были два моих самых близких друга. Вовка и Лешка /нет, не Н.!/ Что они вытворяли по громкой связи! Вовка, например, разбудил весь лагерь страшной песней "Квина" "Мустафа - Ибрагим- Аллах!" Очень необычная и пугающая, если слышишь в первый раз. Потом они изображали предвыборное интервью со "средним американским рабочим, катающимся на простом "Форде"". Или рассуждали /по громкой связи!/ о "прoблемах бытового сифилиса в Камбодже" /где тогда местные коммунисты уничтожали уже не классы, а просто всех жителей населенных пунктов определенного типа, в частности, городов/.

 

Они были супермодераторами /как в телепрограмме - Ведущие/ всех выборов.

 

Кроме партий, как ты, надеюсь, помнишь, была и "СВАбодная группа МарАзм".  Это были наши близкие приятели, но не папирусы. Программой группы "Mаразм" было не выдвижение Геи , и не победа на выборах, а - тотальная критика всех других партий. За исключением одной. Папирусной.

Одно выступление группы "Маразм" уничтожало, порой, целую партию. Они вывешивали "дацыбао" на главной доске лагеря в Сатино. Помню, они высмеяли партию такой-то толстой бабы с рабфака, с югов, сторонники которой плели вечно какие-то вирши. "Маразматы" написали небольшое стихотворение, из которого я помню строфу:

 

"Давно в народе слухи ходят -

Писать стихи - нелегкий труд,

Для ПТУ они подходят,

А тут, пожалуй, не пройдут"

 

В общем, исчезла эта партия, к другой присоединилась.

 

....

 

(Продолжение, возможно, следует)

Фото все не мои. На первой - автор, уже взрослый, перед входом в Главное Здание МГУ на Воробьёвых, где и расположен наш Геофак -17-22-й этажи ("самый высокий факультет страны"),

На второй - Высоцкий выступает в Сатино, 1974.

На третьей. последней - Сатино, Дедюевский холм на том берегу реки Протвы.