Он был не просто «тренер», он был – подвижник альтернативного воспитания и человеком, заменившим мне отца. С Владимиром Ивановичем, который так же был учителем физики, которую не преподавал, мы каждый день, после тренировки шли в центр города, где он жил, а я садился на свой автобус и уезжал в свой новый «микрорайон».

Владимир Иванович боготворил Чехова и был стопроцентный анти-советчик. Как-то на глаза ему попалось моё сочинение и он сказал: «Ты легко пишешь. Чехову бы понравилось». В устах критичного ко всему и вся Владимира Ивановича, это было высочайшей похвалой.

 

Сочинения я писал всегда огромные, и поскольку так и не понял орфографию русского языка, боролся всегда с ошибками, без вариантов много лет получая исключительно пятерки «за содержание». Но этого было мало. Наша учительница литературы ещё и зачитывала лучшие отрывки или даже всё сочинение полностью перед классом – если они были особенно хороши.

 

В этот раз тема была по Раскольникову и я прочитал даже варианты из Достоевского и много раз составлял фразы и мысли в голове, задолго до дня сочинения. Математически точно я выводил полную правоту Раскольникова в убийстве старушки, ссылаясь на авторов, которых в школе не проходят, иронизируя и смеясь над теми то и теми то представлениями.

Я ждал триумфа и готовился слушать свои особенно «тонкие мысли» на разборе сочинения уже публично.

Но ничего такого не произошло. Марьяна Ивановна лишь сухо назвала мою фамилию среди отличников и, как-то непонятно посмотрев на меня, уронила: «Сережа, останься после уроков».

 

Я был ошеломлён: не раз я высказывал непопулярные точки зрения в сочинениях, и никогда это не было основанием для «разборок»!

«То, что ты написал, – это блистательно, великолепно. Это уже намного выше уровнем «школьного сочинения», – начала Марьяна Ивановна, -

Но суть твоих рассуждений – ПРОСТО УЖАСНА!» – завершила она, чуть не плача.

Марьяна Ивановна опасалась за моё нравственное развитие и хотела всеми силами предотвратить, чтобы я «стал безнравственным черствым человеком»!

Конечно, я возмутился, ведь суть моих рассуждений и сводилась к тому, что пассивные ресурсы никак на пользу человечеству не идут, и что все, кто их делает«работающими» - «герои»!

Марьяна Ивановна попросила меня прочесть такие-то книги и ПЕРЕПИСАТЬ сочинение!

 

К следующей среде.

 

В следующую среду мы снова встретились после уроков и спорили часа два. Переписывать сочинение я отказывался.

История повторилась ещё две среды.

 

Перед очередной средой я долго не мог заснуть, что было мне неведомо (тренировки по 4 часа и спал как мертвый). Наконец, я забылся тяжелым и липким сном. Родион подошел ко мне, сел на кровать, и что-то мне говорил. Тихо, вежливо, немного нервно и подергивая головой. Потом он как будто смахнул с лица что-то и я – цепенея от ужаса, увидал, что из рукава у него капает мне на кровать кровь – крупными каплями, которые расплываются огромными кляксами по белому пододеяльнику... Тут Родион засмеялся – и ужас охватил меня целиком, ибо всё лицо его, после того, как он задел его своею рукой, стало тоже испачканным кровью, - и резко вытащил из-за пазухи топор, рукоять которого была в крови, - бурой, засохшей, на которую тут же стала течь кровь у него с рук, и из рукава. Он замахнулся топором над моей головой...

 

Тут я проснулся.

 

В какой –то лихорадке я начал переписывать сочинение, но нимало не смягчая его, наоброт, услиливая его прежнюю суть и лишь в конце, уже после того, как «всё было сказано», приписал, что случилось со мной, говоря, что такие видения всегда настигнут любого, кто пойдет за разумом и блеском, и нарушит при этом нравственный императив (я тогда не знал, что о нем писал Кант) и заглушит в себе голос совести и отвергнет вечные принципы сострадания и доброты к КАЖДОМУ живому существу...

 

Когда я пришел к Марьяне Ивановне и дал ей новый текст, она обрадовалась, но начав читать, и подумав, что я совсем пропал, как то вся съежилась, но читала дальше. Дойдя же до обличительного конца сочинения, она расцвела и радостно вздохнула.

 

О том, что «счастие человечества» не стоит «слезинки младенца» объяснять мне потом уже было не надо.