Завод. Народный рассказ.

Начальник нашего цеха, Демин, Иван Никитич, внимательно выслушал меня, записывая то, что я говорил в небольшую книжечку, которую он всегда носил с собой в нагрудном кармане спецовки.

- Ну, спасибо, обдумаем с техниками,- сказал он и ушел работать дальше.

Достаточно удивительным было и то, что мои предложения по перестановке станков внутри цеха, - а цех сам как завод, в пару тысяч рабочих, - не только были выслушаны, и не только воплощены в жизнь, принося, через сокращение путей рабочих и переноса материалов огромные дополнительные прибыли, но даже было это официально засчитано «рационализаторским предложением» и матери, тоже работавшей на этом же гигантском «23-м Государственном Подшипниковом Заводе», дали за него премию.

Мне её дать не могли, ибо по совецким законам работать, даже и 4 часа, разрешалось в этом промышленном производстве только с 16-ти лет, мне же было тогда только 15 и работал я все восемь часов, а то и десять.

Таким образом, начав вообще восьмичасовую рабочую жизнь в летние каникулы после 3-го класса (в пригородном совхозе), то есть в возрасте 10-ти лет, в 15 мне удалось уже сделать некое управленческое оптимирование производства, вообще говоря, являющееся частью работы самой крутой на свете, и до сих пор неведомой в РФ, профессии – «стратегического советника», которым я позже и стал.

На завод меня взяли в нарушение закона, но по блату, ибо зарплата там была, по совецким меркам – очень хорошая, тем более, что работать можно было и по сменам (что запрещалось до 18 лет вообще), и даже ночью (что делать тоже было в 15 лет никак нельзя) – ибо и за то и за то, шли высокие доплаты. Доплаты шли и за работу в выходные. Тоже - работал.

Несмотря на то, что я тогда активно занимался спортом, работа на заводе, даже несмотря на то, что всё оборудование на нём было самым современным – станки и целые линии на завод поставляли из Италии и ФРГ, – работа была, в чисто физическом смысле, крайне, запредельно тяжелой.

Представьте себе – вы подтаскиваете, или подкатываете ящик с железными кольцами, весом в 10-20 киллограм, потом забрасываете эти кольца в станок, там они шлифуются, потом набиваются в другой ящик, уже отшлифованные, и этот тяжеленный ящик вы оттаскиваете к пункту сбора и дальнейшей обработки. Перерывов нет: один ящик сменяет другой, другой – третий. Уже через два –три часа работы, которые кажутся вам целой вечностью, все мышцы давно устали, спину ломит, каждое движение причиняет боль. Потом постепенно привыкаешь к этому ритму. Но усталость уже в середине смены – страшная и всегда. Привыкнуть к этому невозможно.

Но это не всё. В процессе шлифовки, для охлаждения, кольца постоянно поливаются специальной эмульсией, не водой, а такой химической жидкостью, что бы размеры колец не менялись (постоянно идет замер, и он идет на мельчайшие микроны, то есть какие-то микроскопические доли миллиметра!). Поскольку вы постоянно соприкасаетесь с мокрыми кольцами, вы постоянно держите руки во влаге, - а  дававшиеся «перчатки» – хлопчато-бумажные – мгновенно промокают и мы их просто не использовали. Все руки ваши, ладони, постепенно покрываясь мелкими порезами от колец, залиты постоянно эмульсией – что приводит к нарывам. Нарывы станочники игнорируют, и потом руки, заживая, превращаются в застывшую корку задубевшей кожи, почти такую же, как ногти.

 

Но и это ещё не всё – цех –огромен, станков – сотни, и везде визжаще-режущие звуки, лязг, грохот, - и шум стоит такой, что общаться можно только громко крича на ухо своему коллеге. Разумеется, никаких средств защиты слуха, никаких наушников тогда не существовало на совецком заводе в принципе. Тетя Гета, работавшая фельдшером в больнице, однажды придя на завод на час, и там ничего не делая, слегала потом с нервным расстройством просто от непривычно громкого шума, на неделю.

И вот так, думая через пару недель работы в цеху, что ты родился и вырос в этом огнище, качаясь от усталости и тупея от монотонности, дотягиваешь до заветного обеденного перерыва.

Потом долго, лестницами, в толпе таких же чумазых и усталых работяг, тянешься в заводскую (цеховую) столовку, куда-то на верхних этажах.

Там - сотни людей, очередь, шум, грязь, крик, давка.

Многие и рук то не успевают вымыть, так и едят за длинными столами своими кожанными руками – и в смазке и в эмульсии.

Еда самая примитивная, почти всегда одна и та же, но ты проглатываешь всё с жадностью – такой в каждой клеточке чувствуешь дикий голод.

Раздают еду молодые девки, весьма развратные. Одна из них, например, всегда ходила без белья и свои прелести охотно демонстировала.

- А че ты зыришь, скажи ей, она и с тобой пойдет, она и тебе ДАСТ, - говорил мне дядя Вася, разнорабочий на подхвате.

- Они ведь в обед с парнями в поле уходят и там ****ся!

Совокупления происходят иногда и в неработающих душевых помещениях (почему-то в совке всё, даже неплохо задуманное, быстро прекращает работать минимум наполовину). Теоретически мы должны после смены именно в этих душах мыться. Но сил ни у кого уже нет, и душем почти никто не пользуется, - все рвутся убежать из полутемного оглушающего цеха на улицу, «домой».

Хорошо, если смена не ночная, тогда в толпе идешь к проходной, где тебя могут и остановить и обыскать, а потом к автобусной остановке. Там огромная толпа, автобусы берутся штурмом.

Но и кроме территории огромного завода, на 25 тысяч работающих, идти к остановке надо еще минут десять. Потом, через годы, на этот километр-два, автобусный маршрут, наконец, продлевают.

Придя домой, сил уже нет никаких, вяло кусаешь что-то из еды, смотришь ТВ или лениво читаешь легкие тексты (на нормальные нет сил для концентрации), и валишься спать. Проснувшись, час-другой приходишь в себя, - и снова на завод.

Когда же смены ночные, то автобусы уже не ходят (если вторая смена кончается поздно, то автобусы тоже не ходят). Тогда до дому уже надо весь путь совершать пешком! Это минут сорок, которые бредешь на автомате.

От ночных смен устаешь, конечно, особо – ведь спать ночью хочется неимоверно, И аварии техники – дорогущих станков, купленных за валюту, - и травмы и уровень производимого брака в ночных сменах – огромен. Но все рады им, ибо тогда есть «ночные доплаты».

Ночью же почему то делались и некие таинственные – как я узнал позже, военные заказы – подшипники для самолетов и танков. И поезда с завода идут тогда среди ночи, наполненные нашими железками.

Эти заказы – на особом контроле и ОТК («Отдел Тенического Контроля») тогда особенно бдит.

Однако, чисто по-совецки, все рабочие, и даже мастера и бригадиры стремятся ОТК всеми способами обмануть. То есть гонят, когда ОТК на обеде, целые партии колец и подшипников без проверки. «План горит». План «горит» всегда, в принципе. На заводе всегда обстановка аврала и паники. В итоге всегда рапортуют об "успехах", просто приписками к недостающему.

В некоторых ситуациях мы работаем не только обманывая ОТК, но и с нарушением технологий, причем с ведома начальства.

Есть такие подшипники –«вечные» - когда шарички в них не видны, а закрываются с двух сторон черными пластиковыми шайбами навечно. Ни смазать, ни проверить их потом нельзя. Ставятся они как раз на военную технику. Контроль по ним особый. За нарушение плана по ним лишают доплат и премий уже по-крупному. И что вы думаете? Опять же, чисто по-совецки, – именно поэтому, план по ним стремятся выполнить любой ценой, в том числе и нарушением элементарных вещей – например, закрывая подшипники наскоро, минуя ряд фаз обработки (кроме шлифовки, есть, например, процесс «размагничивания), и НЕ положив в них «вечной смазки»! Это делается  прямо по указанию бригадира и начальства, – их тоже по головке не погладят, если этот «военный» план не будет выполнен! В итоге такие  подшипники, где-нибудь в теле танка, не будучи постоянно смазанными вложенной в них смазкой, просто остановятся не то, что через «вечность», а через год-два. Представьте, в момент выполнения боевой задачи?

 

Есть у нас на участке и свой алкоголик, Коля. Коля тоже разнорабочий, то есть даже не шлифовщик, как я. Коля ищет выпить и ворует технический спирт. Его от Коли прячут. Но примерно к 10 часам утра (утренняя смена начинается в 6.30-7.30) Коля, таки, до того злой и недовольный, находит выпивку! Часто он демонстративно наливает в стакан, выпивает его и всегда говорит после этого, довольный, и ударив кулаком по столу:

- Вот теперь рука не дрожжит!

После этого Коля становится душою общества, курит, ходит, шутит, задирает женский персонал, балагурит, рассказывает анекдоты.

На другом конце рабочей иерархии находятся несколько наладчиков. Это люди с техническим образованием, они хорошо зарабатывают, от их мастерства зависит всё производство, ибо они остановившиеся станки снова пускают, кроме того, только они владеют сложными приборами, определяющими качество продукции.

Станки ломаются очень часто, потому что все нормы их технической эксплуатации нещадно нарушаются.

Я хорошо помню, что на моих станках по техпаспорту можно было делать за смену максимум 4000 колец, но рекомендовалось - 3500. Даже за пару месяцев моей работы на заводе нормы выработки, однако, поднимались дважды, и что бы заработать, все стремились нормы перевыполнить и ориентировались на 4200. Многие делали и по 4500. Начальство это разрушение дорогостоящей техники только поощряло. «План, план горит»!

Наладчик и мой сосед по дому, Геннадий – человек культурный и начитанный,  - и он тоже очень критичен к совецкой власти.

- Мы тут работаем, работаем, а всё равно купить в магазине нечего,- говорит он в сердцах.

- Я был в Прибалтике, так там полки в продовольственных ломятся, а почему у нас то – шаром покати?

Про поездки в ЧССР он вообще рассказывает с присвистом. Ругается Геннадий и на «дармоедов» - партийцев, которые «на обкомовских дачах под городом» жируют и ничего не делают и у них «есть там всё».

Геннадий, как и вообще многие люди «из народа» - намного лучше понимает суть совецкого строя, чем большинство тогдашних (да и нынешних) профессоров МГУ, с которыми пришлось общаться и поражаться их полной политической дремучести. Слышать их ахинею про «народ большевиков поддержал», «вечно тупой русский народ» и другие оправдания уродливого большевицкого уклада жизни, нет никаких сил.

Возмущало и возмущает меня и пренебрежительное отношение к «работягам» со стороны совецкой «интеллигенции». Да, вы тоже оплачивались копейками, но ваша работа была, по крайней смере, сухой, чистой и тихой, и, возможно, даже в удовольствие.

Ничего этого нет на заводе. Все, от работяги Коли и до Директора, просто «тянут лямку» с утра и до вечера, - и так до ранних болезней, вызванных ужасными условиями работы и вечными нервами, и ранней же смерти. Именно «трудящиеся» то и были в СССР самой эксплуатируемой и обиженной «массой». «Котлован» Платонова вполне точно, и даже не преувеличивая, описывает условия труда нашего несчастного народа в Совецком Союзе.

ГПЗ-23, однако, отличался гуманнейшими и, по совецким меркам, просто умнейшими начальниками.

Директор всей этой огромной машины, с которым мы оказались – однофамильцами, постоянно ходил по заводу, вникая во все проблемы и тут же их пытаясь решить. Странным образом, высшей степенью уважения было не называние его по имени – отчеству среди рабочих, а наоборот, по фамилии: «Вот придет Федулов, он разберется», - говорят работяги по какому- нибудь вопросу. Или «Тогда я к Федулову пойду!» - мастеру или бригадиру – в качестве угрозы. Ибо «Федулов», действительно, всегда выясняет всё дотошно и судит исключительно по справедливости.

Есть у немцев такое понятие - «естественный авторитет», то есть авторитет человека, данный ему как бы самим Богом, и который в принципе никто не ставит под сомнение. Вот, «Директор Федулов», – обладал таким авторитетом и безусловным уважением рабочих. Как всякий настоящий человек, на подчиненных и зависимых голос он никогда не повышал.

Ходил он и по нашему цеху. Фронтовик, раненный несколько раз, с черной кожанной рукой- протезом, которая всегда была согнута, бывал он у нас не реже раза в неделю, хотя таких цехов и других подразделений было на заводе не менее двадцати.

Он знал мою мать, поскольку она была женщина бойкая, красивая и веселая. Да ещё и однофамилица! Говорят, что детям рабочих именно «сам Федулов» и разрешил в каникулы подрабатывать, прекрасно зная ту нищету в которой живут многие из них. За это народ ему был очень благодарен. Старался Федулов и во всем другом жизнь работяг улучшить, как он только мог в совецкой идиотской системе. Он добился новой автобусной остановки, постройки детской поликлиники, разных доплат и льгот для своих рабочих. Это всё было долго и мало эффективно, но всё таки - «хоть что-то». Народ ценил его за подлинную «заботу о человеке», профессионализм, честность и уважение, с которым он обращался со всеми.

Сейчас, после его смерти, даже площадь у завода называется «Площадь Федулова». Он был из редкой породы совецких руководителей-производственников, которые реально как-то умудрялись и в условиях совка создавать нечто настоящее.

Один раз подошел Федулов и ко мне, ибо лишь единицы из школьников работали как взрослые, и восемь часов, и по сменам, а не по полдня.

Он улыбнулся и сказал.

- Ну что, «сын полка»! Будущий Директор!

Контакт со всем коллективом, без разбора иерархий, и постоянная моральная поддержка, «вдохновление» сотрудников, или, по-современному, «мотивация персонала» – отличительный признак любого настоящего лидера. Хвалите, хвалите своих подчиненных, своих сотрудников, своих детей! Они заслужили это просто так, просто в силу зависимости от вас!

Работа на заводе в физическом смысле была, как я уже написал, невероятно тяжела, но она же, вместе с десятками других работ, которые мне пришлось делать ещё со школы, была и великолепной политической школой – мой антисоветизм увеличивая каждым днем и каждым случавшимся ЧП. Укреплялся он и тем, что я видел, что так называемый «простой народ», так же как и я, «теоретик», коммунистов ненавидит, и что все разговоры про «рабочую демократию» и «страну счастья для рабочих и крестьян» - полная ложь совецкой пропаганды, которую сами работяги прекрасно понимают.

- Вот разговаривал я с наладчиками из Италии и ФРГ, когда они тут оборудование устанавливали, - сообщал, например, Геннадий.

- Так у них у всех – свои дома, несколько машин, в отпуска ездят заграницу. Такие же ребята как и мы. А я в очереди на квартиру 15 лет стоял, и то, получил с большим трудом, продолжал он.

- А потом там, у них, в их «капитализме» - хозяин без разрешения профсоюза – никуда! А у нас? Что партия, что профсоюзы – всё одно, нас они и не спрашивают ни о чем, только командуют, да нормы увеличивают.

Невинно звучащее словосочетание «увеличение норм» означает, по – русски говоря, ещё бОльший грабеж народа, ибо за ТУ ЖЕ самую зарплату ты должен делать гораздо больше работы. Как же мы ненавидели подлых «передовиков производства», которые как раз эти нормы то и гнали вверх!

Завод этот был у меня первым крупным предприятием в жизни и дал мне очень много во всех смыслах. Дочери, работающей Директором одной из крупнейших мультнациональных компаний Западной Европы, я постоянно говорил, когда она ещё училась в лучших бизнес-университетах Парижа, Лондона, Германии, –

- Всё хорошо, но не хватает тебе опыта в несколько месяцев тяжелой рутинной плохо оплачиваемой работы, в которой ты сама ничего не решаешь, - для того, что бы понять психологию и состояние людей, которыми ты потом будешь руководить!

Такая работа на заводе и для политика и для предпринимателя и для ученого и журналиста – самый, может быть, главный Университет.

И такой Университет, что ты становишься нерассуждающей, естественной и органичной частью народа в его мытарствах и страданиях и никогда уже от чувства сопричастности его бедам, несчастьям и осознания несправедливости, с ним творимой, не освободишься.