Уроки истории. Школьный рассказ.

Учебники по истории в школе оставались в нашем классе свежими и даже с не полностью разрезанными листами: учитель истории учебники просто отменил, снисходительно им улыбаясь.

Евгений Николаевич, как в универе, читал нам краткие лекции. При этом все исторические события, и сама история представали в них совершенно точной и строго логической наукой, не понимая сути законов которой, никакой «водой» и болтовней нельзя было обойтись, если намеревался получить у него хорошую оценку.

Всегда, по каждой разбираемой теме, были несколько тезисов, причин, факторов, закономерностей, которые и объясняли события, и которые надо было не только хорошо знать, но и подлинно ПОНИМАТЬ. История преподавалась нам как математика. Не зная всех условий задачи, нельзя было её решить. На «отлично» учились у него очень немногие.

Евгений Николаевич был настолько антисоветчик, насколько мог быть человек почти совецкой группы крови: такой раз в десять более радикальный Горбачев.

Его отец был секретарем горкома партии областного центра и был уничтожен в ГУЛАГе красным молохом.

Сам Евгений Николаевич, всем своим стилем речи, поведения и одежды, был человеком принципиально несовецким.

Одет он был всегда в костюм с иголочки, с безупречно подобранным галстуком и точной цветовой гаммой: большинство нынешних эрефных политиков выглядят на его фоне просто клоунами из цирка, а то и просто пьяными колхозниками, случайно попавшими на люди и прямо с межи напялившими на себя «коровье седло».

Евгений Николаевич преподавал, никогда не повышая голоса и всегда с тонким юмором, присев на край учительского стола, что было непривычным и несовецким даже и для преподавателей МГУ.

Однако, тезисов и принципов было мало, наш историк, на равных, что тоже для совецкого «преподавательского состава» было неслыханно, общаясь с нами, доносил суть событий и яркими примерами, шутками, цитатами и анекдотами:

«Невский проспект, 17-год.

Идет петербуржец и слышит оркестр, музыка какая-то непонятная. Он стоит, слушает, и спрашивает:

- А что вы играете, господа?

- Как «что»? «Боже, Царя храни!»

- Что –то непохоже, правда ли?

- Так мы играем по нотам «Марсельезы»! »

Так он рассказывал, например, о периоде «двоевластия».

Поскольку я постоянно и ежедневно слушал все западные «голоса», благо, в нашей северной провинции их глушили слабо, то мы с ним и с другим моим учителем, Владимиром Ивановичем, уже полным антисоветчиком, каждый день обсуждали, в большую перемену, все события по информации подлинной, а не из совецкого официоза. Сам факт такого обсуждения был уже примечателен, ибо источники новостей я совершенно не скрывал. Евгений Николаевич ни капли не осуждал меня, ибо и сам слушал все эти «вражеские» радиостанции.

Он приносил мне и давал читать и конспектировать массу запрещенных и полу-запрещенных книг: например, Булгакова, Астафьева, Пастернака, западных писателей, поэтов «Серебрянного века» и даже Солженицина (но не «Один день Ивана Денисовича») – его рассказы из «Нового Мира».

Давал он и много просто интересных исторических книг, вроде работ Тарле или работ американского историка Александра Верта «Россия во Второй Мировой войне»,- книги изданной в «оттепель» и полу-закрытой для публики.

Самым поразительным в этой книге для меня тогда был факт гигантской, превосходящей все возможные размеры, помощи США как бы своему «противнику»- СССР, - ведь в официозе это отрицается до сих пор, а тогда и вовсе замалчивалось, сводясь к анекдотической «тушонке» и вечным проклятиям «коварных американцев», всё оттягивавших открытие «Второго фронта», что было наглой ложью, - ведь совецкий читатель не представлял размах войны, которую Америка сама вела в Тихом океане. Как не знал он и о высадке войск союзников аж летом 1943-го года на Сицилии, в результате которой, уже с переходом американских, канадских, польских и других частей на сам «сапог» Апеннинского полуострова, пал режим Муссолини, а Гитлеру пришлось оттягивать войска со всех фронтов на этот Южный фланг, что, конечно, помогало и фронту Восточному.

Сам Евгений Николаевич работал параллельно над кандидатской диссертацией с довольно скучной темой «Наша область во время войны», однако тоже меня поразившей, ибо ему удалось побывать в архивах и многое он обсуждал со мной. Запомнилось страшное свидетельство: область регулярно не справлялась с планом мобилизации, ибо новобранцы не удолетворяли каким-то минимальным критериям веса и роста, - подавляющая часть их, в силу недоедания, была ростом ниже необходимого, то ли в 1 м 50 см, то ли еще меньше. «Цена победы» и условия жизни в тылу наглядно были этими цифрами показаны!

Сломал наш историк и картину совецкой лжи о «революции»: Евгений Николаевич повел весь наш класс на тоже снятный, а потом положенный на полку потрясающий фильм о событиях большевицкого захвата власти - о–мятеже левых эссеров в Москве и Ярославле и на Восточном фронте Гражданской войны – «6-е июля» (1918-го года).

Сейчас это фильм смотреть невозможно, но тогда он крушил абсолютно все совецкие шаблоны:

1. В советском правительстве, кроме большевиков, есть еще три (советских и социалистических!) партии: левых эссеров, интернационалистов и меньшевиков.

2. Все противники большевиков – и в правительстве и за его пределами, показаны симпатичными, адекватными людьми.

3. Ульянов, конечно, в итоге восхваляемый, откровенно манипулирует заседаниями Сьезда Советов, посылая то тайные записочки, то прерывая его работу (указаниями Свердлову).

4. Представители просто «народа» на сьезде показаны с огромной симпатией, хотя в итоге и обличаемые, как «слуги левых эсеров».

5. Мария Спиридонова, блистательно сыгранная Аллой Демидовой, говорит и действует в фильме с такой убежденностью и чувством своей правоты, что веришь ей, а не Каюрову, сыгравшему Ленина.

Правильно запретили этот фильм красные цензоры, - даже в тенеденциозно сделанном про-официозном виде был он в те годы абсолютно антисовецким, и заставлял поставить под вопрос все мифы насквозь подтасованной совецкой «исторической науки».

Всё руководство СССР Евгений Николаевич сильно презирал, и не скрывал этого, смеясь анекдотам над Брежневым и сам даже иной раз мне их рассказывавшем.

Важнейшую роль сыграл Евгений Николаевич и во внутреннем освобождении, сняв блокаду перед авторитетами:

- Если хочешь поступать в МГУ на исторический - подготовлю за полгода,- сказал он, без всякого пиетета, и добавил:

- Хотя ты уже сейчас знаешь историю на уровне первого-второго курса.

Очень сильным в его методике была и необходимость всем нам (чуть не написал «студентам») регулярно делать доклады по разным темам, перерабатывая перед этим массу доступной литературы.

Я делал доклад по «культу личности». И когда я сообщил удивленному классу свой вывод, что «сталинизм является не отклонением, а сутью всей совецкой власти», - Евгений Николаевич, хмыкнув, попросил ребят «опровергнуть это утверждение». Ребята опровергали, но очень вяло, ибо знали, что спорить со мной не стоит, тем более публично. Ответить на возражения класса Евгений Николаевич, мне, конечно, не дал.

Еще запомнился доклад, который я должен был делать по «Теории Относительности» Эйнштейна. Для этого Евгений Николаевич дал мне книжку Гарднера, американца, с изумительными иллюстрациями какого-то гениального итальянского художника «Теория относительности для миллионов», которую (она была страниц на 150-200) я прочитал раз пять и чуть ли не выучил наизусть.

Физик у нас в школе был ужасный, и только эта книжка помогла мне как то логику физической науки понять, полюбить, а потом и самостоятельно выучить весь курс школьной физики за несколько лет, по учебникам, перед сдачей экзаменов по физике в МГУ, ибо я осознал, что по физике, несмотря на отличные оценки, не понимаю вообще ничего.

История была у нашего Учителя - не скучным набором каких-то неведомых "закономерностей" (всегда спрашивал себя - "что это такое"? Почему нельзя сказать "законов"? Проклятый "совецкий язык двоемыслия"), нет, она ткалась живыми людьми в живой жизни. Любой тезис требовал не только фактов, критического анализа и контр-тезиса, он требовал всегда живых примеров, причем настолько наглядных, что чувствовал кожей.

Так, в докладе моего друга  о каких-то "революционных волнениях" у нас в городе до 17-го года сообщалось, кроме прочего, что "гимназисты выехали на лодках на реку и развернули там красные знамена". Классу это показалось звучащим смешно, и некоторые загоготали.

Тогда Евгений Николаевич сухо остановил докладчика и сказал:

- Что вы смеетесь? Пойдите на улицу, разверните флаги США или Белой Армии! Посмотрим, что из этого выйдет!

И сейчас то это мало-приятно, а уж тогда, в самой тьме советчины, сам такой вопрос казался разрушителем устоев. Мне же это сравнение с ужасающей очевидностью ещё раз показывало, что никакой "свободы и народовластия" в СССР нет и в помине, и что живем мы в Огромной Зоне, где вертухаи по всем репродукторам вещают ложь с утра до вечера, и наоборот, в якобы "кровавой Царской России" свобода как раз и существовала в размерах, нам, совецким, непредставимых.

Сам же Евгений Николаевич смеялся  над марксизмом:

- Помилуйте, какие такие «классы», если сами (западные) рабочие хотят как можно скорее стать, при возможности, «капиталистами»?

Был он, однако, всё же человеком совецким, то есть пуповину с совком окончательно не перерезавшим, и, хотя и один только раз, но вдруг страшно оскорбившимся во время нашей с ним дискуссии и с огоньками настоящей злости в глазах.

Когда мы обсуждали поставки СССР по ленд-лизу, из США, техники и продовольствия, и тот факт, что поставки эти в количестве десятков миллиардов так и не были советами полностью оплачены, он резко (то есть внутренне понимая свою неправоту), сказал:

- Мы платили не золотом, а человеческими жизнями!

То, что без американцев жизней этих было бы потеряно неизмеримо больше, а так же, что американцы тоже платили жизнями своих солдат на нескольких фронтах, не говоря уже о моральных принципах, заставляющих порядочных людей не юлить, а долги отдавать, и речи не шло. Тут наш любимый историк прямо говорил в духе им же обличаемой гнусной газетенки «Правда».

Но этот эпизод был для меня тоже весьма примечательным и хорошо показавшим, что в рамках совецкой, даже самой «либеральной» парадигмы, каши не сваришь, и ни историю не объяснишь, и ничего в совецкой системе никогда не поймешь и не изменишь.

Однако, то позитивное, что сделал Евгений Николаевич для развития гуманитарного, исторического и политического сознания, а главное – формирования свободного критического мышления, - было неизмеримо больше этого эпизода, и за всё это я ему очень благодарен.