Бабушка. Северно-русский рассказ.

Кот Васька – человек очень серьезный, солидный, степенный и даже высокомерный. Читай он это своими зелеными глазами, он наверняка потребовал бы, что бы его называли исключительно по имени –отчеству, то есть «Василием».

Еда ему от нас была не нужна –он и сам мышей отлично ловил. Даже и не отлично, а намного лучше, - и его даже давали соседям и даже на другие улицы для борьбы и с мышами и даже более крупными нелегалами. Когда в таких случаях Василия несли в сумке или корзине, он смотрелся по крайней мере, китайским императором или римским цезерем в навесике носилок на плечах рабов.

Иногда Василий был потом даже и ранен, но всегда всю нечисть из хозяйства изгонял. Василий ходит по дому бабушки и по участку вокруг него с выражением лица некоего Хозяина Вселенной, которому её жители поклоняются и ему возносят жертвы в виде блюдечка с молоком или кусочка рыбы. Василий – знает себе цену и не снисходит до игрищ с детьми, как не считает он зазорным нарушать и правила гражданского общества, иной раз в подполе у бабушкиного дома залезая в банки со сметаной, объедаясь, и, совсем по-наглому, лёжа на боку и ещё посматривая на всех свысока: Василий знает, что, кроме беззлобного окрика бабушки: «что б тебя!»,- ему ничего не будет.

А вот просто так, в силу своего барского неспешного темперамента, Василий бабушке нет-нет да и попадется под ноги. При этом – Василий Иванович – и не думает спать в каких-то там «корзинках» или на полатях – спит он в самом лучшем месте бабушкиного дома – на русской печке, вместе с нами, мальчишками. Василий гуманен: будучи огромным и даже в начале знакомства с ним чуть ли не больше нас, внуков, он, толкась лапами во сне, никогда коготков не выпускает.

Обе бабушки мои – Лидии, а их отцы - Алексеи, поэтому в семье их зовут по фамилиям, или официально, - будто писателей: по фамилии - имени - отчеству, как «Лев Николавевич Толстой»: «Лидия Алексеевна Федулова».

Бабушка Федулова – так сказать «из простых», работала на самых низкооплачиваемых работах в сельском хозяйстве (дед был местным начальником, пока не забрали в ГУЛАГ) и пенсия у неё ничтожная – меньше 10 рублей. Бабушка Федулова закончила только несколько классов школы и потому все в семье считают её малограмотной. Она тоже любит по-русски поюродствовать и сказать,«со вздохом», что она в отличие от «Лидии Алексеевны» (другую бабушку она очень уважает!) - и бедная, и нищая и вобще (бабушка говорит простейшим языком и так бы не сформулировала) – «темная я, темная!».

Разумеется, это говорится лишь для красного словца, ибо правде никак не соответствует: хотя другая бабушка, врач с огромным опытом проведения самых сложных операций и получает огромную для совецких людей пенсию в 50 рублей, в отличие от бабушки Федуловой нет у неё ни сыновей, нет у неё ни дома, нет у неё ни участка, а главное, нет у неё ни огромной родни, ни здоровья «бабушки Федуловой».

Сама же бабушка Федулова далеко не является простой ни в каком смысле,- человек она очень властный, даже жесткий, и оба сына её, в том числе и мой отец, мать не только бесконечно уважают, они её по –настоящему боятся, совершенно бесприкословно выполняя все её распоряжения.

Дедя мой человек в городе важный – он Главный Инженер на самом главном предприятии города - огромном Целюллозо-Бумажном Комбинате, - и, будучи беспартийным, – давно депутат, а, скорее всего, и глава городского Совета.

Беспартийный он потому, что бабушка вступать в партию ему категорически запретила, так как они- «безбожники», "нехристи".

А то дядя Игорь, – человек очень спокойный, с ровным приветливым характером, и человек очень хороший и всем помогавший, - мог бы сделать даже и гораздо бОльшую карьеру.

Бабушка Федулова живет, дышит, думает и вообще существует – для веры и православия. Сейчас это всё ужасно деформировано и слова эти звучат почти как матерно-марксиситские, Совсем, совсем не то было в разгар советчины.

У нас на Севере неверующих не предусмотрено планом Природы (или Господа),- таких и в совецкое время просто не было: крестили всех, ещё в самом раннем детстве и все церковные праздники, несмотря на гонения, соблюдали.

Одним из «религиозных лидеров» в этой субкультуре была моя бабка. Опять же, религиозными праздниками разного уровня был заполнен собственно каждый месяц и каждая неделя года – и бабушка Федулова все эти праздники и полу-праздники свято соблюдала.

Именно у нас собирались бабушкины товарки- такие же старушки уже лет с 45, имея неопределенный возраст, в серых мышиных пуховых платках, в телогрейках (в простые) и в черных, как бы бархатных лоснящихся «жакетах» (в праздничные дни).

Они сидели у бабушки на кухне, иногда и целых пять-шесть человек, пили чай из огромного, ростом с подростка, двух-ведерного самовара, который топился настоящими углями из печки, на которой мы с Василием спали, дули на блюдца, кололи кусковой сахар специальными щипчиками (появление быстро-растворимого сахара было и шоком и революцией в чайных процедурах русского Севера) и говорили разные важные, не совсем понятные мне разговоры:

- Глико деверь от лежнем уже вторую семагу лежит!

- И не ходит, не встает, обряжать его надо?

- Дак обряжать то это, девка,- лиха беда, а этта, прожиги у него по бокам!

(-Представь себе, деверь две недели болеет и не встает.

- Так значит, за ним нужен уход?

- Да уход то не самое страшное, а ведь у него по телу пятна какие то пошли!).

Все старушки начинают переживать, сочувствовать, а иногда, довольно страшно, голосить.

Часто обсуждалось таже и «божественное» и чудное: летающие гробы, встающие из могил, говорящие чревом, мертвые, которые ходят как ни в чем не бывало, знаки, кометы, приметы, дивные исцеления и предсказания, «синие женщины», черти, ангелы, лешие, домовые были постоянными темами этих разговоров, которые я, официально «спавший без задних ног» (как это делали мои двоюродные братья), внимательно слушал с печки, иной раз даже всерьез опасаясь появления этих страшных персонажей прямо на теплых печных камнях, у нас, за занавеской.

Некое ритуальное ломание является очень русской чертой. Если хвалят - неэтично просто поблагодарить, необходимо еще поотнекиваться, поотрицать, а уж потом - "спасибочки". Часто слушая разговоры на этом, практически непонятном мне, народном "лесковском" языке, запомнил почему то осуждающую фразу:

"А эта то - (Имя) - всего то пять (семь) чашек выпила - и ушла! Гордячка!"

Правильно было - уходить (одной), выпив не менее 10 чашек.

Потом они все вместе молились, причем запевалой в молитве выступает бабушка. Потом старушки собираются и уезжают. На день, иногда и на три, и весь дом и весь сад и весь огромный для ребенка участок, находятся в нашем распоряжении.

Кроме кухни, и в одном с ней помещении находящемся входе «в избу», из которого по деревянной приступке можно залезть на печку или на полати, одной стороной печка стоит как бы к «спальне», а другой – к «большой комнате».

Бабушка сдает иногда «спальню» студенткам педучилища, и они, не зная, что нам с печки сверху всё видно, иногда спокойно там переодеваются. Что, впрочем, и нас мало интересует, и видим мы это чисто случайно, если закинута кем-то занавеска.

В большой же комнате всё посвящено «божественному». Кроме шкафа, кровати и дивана, в этой комнате стоит тумба- трюмо, массивный стол и целый иконостас с лампадой.

Всякий раз, когда я приезжаю к бабушке (на выходные или на каникулы), первым делом она крестит меня тремя перстами и требует причаститься – доставая мне из –за скрипящей дверки трюмо белую просвирку, обычно твердую совершенно как камешек, и запить её святой водой, которая и подается в маленьком серебряном стаканчике.

Иконы у нас старые, темные, каких-то, по русским меркам, древних веков. Их несколько, и я с самого раннего детства подхожу и периодически их очень подробно рассматриваю, хотя они и высоко: меня страшит Бог-Саваоф, и даже взгляд его мне трудно выдержать. Меня удивляют синайские и палестинские кущи, рощи, и ступенчатые горы («откуда там такие»?- думаю я), Дева Мария меня тихо успокаивает, а маленький Христосик мне, конечно, нравится больше всех, – ведь он же мальчишка, как и я, хотя он даже и меньше – как маленький братик ещё. Нравятся мне очень так же и ангелы, и трубы, и крылья серафимов.

Но больше всего мне нравится и меня прямо-таки завораживает большая тяжелая лампада, сделанная из плетенного сеточкой металла, всегда наполненная маслом, всегда издающая тонкий, немного пьянящий запах, и особенно красивая и загадочная ночью, в темноте – красным углем горит она в доме, и как будто его всё время обогревает. Вдруг ударит бой часов. Часы тоже очень старые и с кукушкой.

Не раз, почему-то разбуженный посреди ночи каким-то будто голосом, просыпался я, зимой, подходил к окну – а там все деревья в подушках снега, нетронутого, многонедельного, стоят, утонув в метровых сугробах, серебрянные и сумрачно-торжественные, и ветки чудными тенями от яркой, близко стоящей, и как бы в гости пришедшей Луны, - тени отбрасывают и, – молчат. И светло в большой комнате и тихо, и сокровенно и только ангелы на трубах над лампадкой, красным глазом на всё смотрящей.

Важную роль играет и стол – ведь в ящике его лежат разные, огромных размеров, церковные книги. Книги тоже очень очень старые и листы в них- чуть ли не пергаментные.

Это – Жития Святых, Молитвослов, Библия. Написаны книги языком мне мало понятным, и представляющимся мне языком русских волшебников и сказочников: церковно-славянским. По требованию бабушки я знаю несколько молитв, как по –русски, так и на церковно-славянском.

Молюсь я перед иконами и лампадой, встав иногда на колени, иногда и с бабушкой. Молиться так мне нравится не очень, но и нравится.

Так же, по её требованию, иногда я читаю ей вслух эти книги, когда бабушка отдыхает на диване,- самой ей трудно из-за зрения.

Читать мне очень нравится, хотя смысла прочитанного я почти не понимаю. Я как бы говорю на волшебном языке магические формулы, наполняющие действительность двойными смыслами.

То, как я читаю, ещё больше нравится бабушке, и она часто приговаривает,-

- Сережка то хорошо учится, он и читает с умом.

Мои двоюродные братья учатся не намного хуже, но они – всегда при бабушке, а я – гость.

Кроме того, я - «безотцовщина».

- Валерка то у меня – непутевый, говорит бабушка о моем отце.

- Сирота ведь ты почти (это намек на сложные дипломатические отношения с моей мамой), -ооох! – вздыхает бабушка.

- И всех то ЖАЛКО, а Сережку то ЖАЛЬЧЕ ВСЕХ, - часто говорит бабушка. «Жалеть» в русском народе является синонимом слова «любить», как-то почти не используемого. Простые люди вобще не отличаются ни сантиментальностью, ни красноречем, ни фразами и раздумьями – почему придуманные столичными беллетристами различные «персонажи из народа» в совецких пьесах и фильмах всегда вызывали у меня не то недоумение, не то смех.

Имея у бабушки как бы некую облегченную версию жизни крестьянского ребенка и потом работая в деревне в каникулы в разных местах, могу сказать, что жизнь такого ребенка просто- таки великолепна: он полностью предоставлен сам себе. Никаким «докторам Спокам» такое счастье и не снилось.

В деревне (ибо мой райцентр только условно - «город», в основном состоя из улиц самых обычных деревенских домов) так много дел и работы, что взрослые вообще не тратят на детей никакого времени! Детей в буквальном смысле слова «никто не воспитывает». Дети имеют у крестьян как бы сразу статус «взрослых и произошедших», капризы которых или тупление просто не предусмотрены сценарием в принципе.

В деревне воспитывает само участие ребенка на равных со взрослыми во всех печалях, радостях и заботах семьи. Работы же всегда так много, что ребенок с детства себе другой жизни и не видит и работать приучается так же органично, как и дышать.

Каждый день мы должны подмести избу, мы должны принести из колодца воды (а он – глубокий, и просто ведра поднимать – уже тренировка), мы должны принести дров, вынести золу, зимой разгребать сугробы и дорожку, летом – постоянно делать тяжелые работы по саду и огороду,- копать, полоть, поливать, собирать. Мы должны разгружать дрова на зиму, их пилить (горы выходят почти с дом!), колоть, складывать в огромные поленицы, потом перебирать. Дом и все сараи и заборы – деревянные – и требуют постоянного ремонта, покраски, замены...

Все эти работы совершаются САМИ СОБОЙ, между делом, вне и не по планам,- а жизнь течет при этом дальше и своим чередом и мы их даже работой не воспринимаем.

Так как бабушки почти никогда нет дома, то нас не зовут ни к обеду, ни к ужину, вообще, никак не дергают - мы всегда предоставлены сами себе.

И какие же роскошные у нас ландшафты жизнедетельности!

У нас есть несколько разного вида групп кустов! У нас есть несколько высоких деревьев, по которым ведь так и хочется полазать и сделать там избушку! У нас есть несколько сараев, очень сложно устроенных, прямо присторенных к дому (Хрущев уничтожил и лошадей и коров и вообще всю живность – от неё и переделанные стойла). У нас есть отдельно стоящий сарай, где даже можно спать и где у нас мастерская. У нас есть сложная структура почти двух-этажных поленниц. У нас есть, наконец, шикарный чердак, на котором, по слухам и шумам живет какой то дух, которого мы побаиваемся, впрочем, скорее всего, это просто кот Василий, туда иногда забирающийся.

Все эти местности нами давно освоены и активно используются для различных, важных детских дел: пряток, работы, тайников.

Есть у нас и новые мостки перед домом и забором. Забор красится редко, но всегда при участии всей округи. Мостки у нас новые трудами Дяди Игоря. Он живет в роскошной по совецким меркам, трехкомнатной крвартире «со всеми удобствами», на третьем этаже и даже с балконом! До дома этого, около местного кинотеатра,- рукой подать.

Поскольку мостки очень хорошие, то они высокие и с канавой под ними. Летом сухо, в канаву под мостки можно подлезть и – вот тебе и интернет – снизу наблюдать как проходят в платьях местные красавицы, не подозревающие, что у них «всё видно» из-под мостков.

Бабушка готовит какую-то снедь самого простого типа, в основном, яйца и пироги, на этом, а так же подножном корму с огрода, мы и живем, когда её нет. Но и при ней еда самая скудная – полупустые щи, каша, вареная «в мундирах» картошка.

Лакомствами являются свежие, из печки и с протвиня, пироги, особенно с с вареньем и хрусятящими полосками, коричневатыми, выложенными из муки крест-накрест, пирог-«рыбник» и с картошкой.

Как и варенье, всё это нами уничтожается с огромным аппетитом и скоростью.

Неким люксом считается наличие молока - с таркой хожу я к автобусному вокзалу (мы живем в центре городка) и стою небольшую очередь к цистерне, что бы купить его – 16 коп. за литр.

Молока мы пьем очень много. Много мы пьем и воды – из огромного ведра, огромным же ковшиком. Иной раз выпьешь и два ковшика.

Поскольку это – Вологодчина, масло у нас всегда самое лучшее, даже и не топленое,- то масло, которое считается «вологодским». С какого –то момента брежневсего правления исчезает оно и у нас, и мы едим (или не едим, как многие) – «нефтяное масло».

Иногда на бабушку находит страсть поучений и педагогичества: она садится рядом со мной, и как бы «строго» говорит:

- Дак ты в школе то старайся!

Я недоумеваю и не понимаю, что бабушка имеет в виду и вобще, к чему это она, но отвечаю ей:

- Да, Ба, я стараюсь!

На этом бабушкины воспитания заканчиваются и она идет по своим вечным делам: в основном это какие-то подготовки к очередным паломничествам.

Все дела по дому бабушка делает с утра,- и называется это «обряжаться» - топить печь, пока мы все ещё спим, готовить в печи, в чугунке еду, ставить самовар. У бабушки в доме всё очень просто, но буквально выскоблено и вымыто до блеска: полы моются везде не один раз в неделю.

Трава косится косой и серпом. Бабушке этого мало, и она, в свои 70 лет, на коленях ползает и НОЖНИЦАМИ подстригает отдельно стоящие травинки. Крыша, забор, стены, терасски и все остальное, по указанию бабушки и под её грозным взглядом стругается, заменяется, красится регулярно.

Всегда недоумевал потом, откуда это совецкие интеллигенты, сами, как правило живущие очень и очень неопрятно, взяли представление о «вечно ленивом и грязном русском народе»?

Не только у бабушки, но и у всех наших родственников и соседей всегда в домах и вокруг была чистота, образцовая  настолько, насколько в тех условиях отсутствия всего и вся, можно было бы поддерживать.

Никакой «лени» я тоже не заметил – все, абсолютно все крестьяне постоянно работали – и дома и на службе.

Это высокомерие по отношению к русскому мужику происходит, я думаю, оттого, что наши интеллигенты – часто сами пол-поколения как просто выскочки из этих самых мужиков и хотят себя от них отличить. Или вообще никогда не видали народа, тем более народа – «русского», давно в основном деградировавшего в народ совецкий, подневольный, отученный работать тремя поколениями большевицкого рабства и вынужденного выученного безразличия, ибо давно привык, что к нему никто никогда не прислушается и от него ничего никогда не зависит.

Он «души своей не любит и лица не бережет» (Чехов),- как раз суть русского человека давно утратив.

Особой, и очень любимой и мной и бабушкой, работой, является плетение кружев. Делается это так: на мягкий валик, как бы маленькую копию гимпнастического "коня", натягивается бумажный рисунок кружева. Рисунок этот делают художники,- и самоучки и с областного предприятия, производящего кружева. Они являются для бабушки в этой её работе, - как минимум, "Святыми", - как-то раз я хотел что-то в рисунке изменить, сам давно занимаясь в Художественной школе (у нас в роду были "богомазы"- иконописцы, - и почти все склонны к живописи), но бабушка возмутилась так, что я больше никогда таких попыток не совершал.

Потом по важнейшим точкам рисунка вкалываются маленькие иголки с шаричками и по ним, по очень сложной системе, пускаются нити, в основном белые. К концам нитей, - которых несколько, может быть пять, а то и больше, - привязаны грузики, - деревянные палочки, размером с карандаш, но чуть потолще. Бабушка часами, особенно зимой, сидит и перекидывает эти нити, и палочки тихо и мелодично, стукаясь время от времени друг о друга, выводят очень мягкую, умиротворяющую и почти магическую мелодию: под эту деревянную музыку я часто засыпаю. При этом бабушка иногда говорит негромко разные молитвы, или поминает родных, долго и длинно перечисляя их имена, и какими они были людьми и их род занятий, и их достоинства и некоторые пороки.

Живем в своем детском мире у бабушки мы не только в доме и его окрестностях: и вся улица и даже весь район – давно – для нас дом родной. И родился я тут же, в Городской Больнице, совем недалеко от дома бабушки.

К любому из соседей всегда можно зайти выпить воды, посмотреть телевизор, иной раз даже поесть или переночевать. Все соседские дети – друзья и участники нашей ватаги,  весьма разнородной и разновозрастной.

Это – не шпана и не городской «двор» - это остатки русской крестьянской «общины», причем в самом хорошем смысле.

Все совецкие артефакты, слова, шутки, эстетика, лозунги, с детства вызывали у меня глубочайшее отвращение на каком-то клеточном уровне.

Особенно - все эти праздники, - "Дни работников мясо-молочной и коммунальной промышленности".

И лишь один только раз совецкий Календарий как-то положительно ёкнулся в моей душе: "5 Мая". Это был - "День печати".

5 мая - мой день рождения. И я, действительно, с самого раннего детства испытываю восторг от газет, журналов, анализов, обсуждений, мнений, знания каких-то никому не ведомых деталей, которые опрокидывают смысл банального события и вообще, восторг от всего, что связано с политикой в широком смысле слова.

Полюбил читать газеты очень рано. Со второго класса – читал их все, каждый день. Сначала вообще от корки до корки. Собственно, поэтому на уроках истории и географии и литературы ещё со школы бОльшую часть знал ещё до прохождения темы. Классу к 3-му самое интересное стал выстригать и вклеивать по темам в толстые тетрадки. Их вышло в итоге несколько штук. Классу к 4-5-му самостоятельно сделал огромную стенгазету – на основе советской прессы, собственных рисунков, фотографий и комментариев. Пришел и просто повесил в нашем классе на стену. Сначала учителя не заметили – ну висист и висит, - тогда много чего «наглядно» агитировало. Однако, ребята читали анекдоты (самые обычные!) и ржали, девочки переписывали стишки. В общем - толпа в перемены.

Вызвали к директору. Там же и завуч.

Суть была такая: «Почему ты сделал это никого не спросясь?»

А так же: «По какому предмету ты хочешь за это оценку?»

Ни на первый, ни на второй вопрос ответа я не знал ибо мне такие вопросы в голову не приходили. После некоей дискуссии, решили, что оценку мне поставят по истории. От предложения стать участником Редколегии какой то то ли пионерской, то ли даже выше газеты, я отказался: «да они все одинаковые». Все мои тетрадки с вырезками из газет пропали. А интересно было бы сейчас почитать!

Меня не наказали, но в итоге газету делать запретили.

В школе же, ходил я часто в типографию, что была на пути от бабушкиного дома на речку: работавшие там люди были очень культурными, сосредоточенными, добрыми и всегда радостно показывали мне гранки, краску, машины. Они печатали местную газету "Такая то Правда".  Иногда я сам приходил туда и бесплатно помогал рабочим, например, резать бумагу.

В один из таких приходов я разглядел на типографском оборудовании свастику: то есть типография представляла собой трофейную, вывезенную из Германии.

С какого-то момента, однако, местную газету стало невозможно читать: все руки становились черными от краски. Это трофейное немецкое оборудование от 1930-х годов, 50 лет спустя, поменяли на совецкое.

На самой же речке, летом, мы проводили бесчетное количество дней и бесчетное количество часов. Чем мы питались, - одному Богу известно. И в воде мы ныряли и плавали настолько долго, пока уж с синими губами и трясясь всем телом, мы не вылезали из реки и не шли к костру, греться. Грелись мы очень мало и снова лезли в воду.

По пути домой, к бабушке, иной раз (а иногда и один только раз за всё лето!) удавалось купить пончик. Это был праздник, сравнимый с путешествием в Африку!

Ходили мы и за грибами - в соседние леса и за ягодами, и на лыжах зимой и срубить елочку.

Не знаю почему, но никто, ни я, ни мои братья, ни сама бабушка никогда ничем не болели, даже простудами. Может быть от дого, что дома у нас на севере делают только из отборных бревен и они «дышат». А если болезни случались, то от всех болезней у бабушки было два простейших народных средства: «гриб», производивший воду для питья и некие примочки, которые лечили абсолютно все болячки, а так же жирные мясистые колючие зеленые раскоряки алоэ. Бабушка успешно лечила этими средствами, например, зубную боль.

Когда бабушка умерла я был в полях, в экспедиции на пять месяцев, без всякой связи с «Большой Землей», Кот Василий ушел в свое Царство ещё раньше, и хозяйство бабушки продали.

В последний раз бывал я там давно, - а всё тот же забор, всё те же мостки, и всё так же стоят деревья в саду и витают над всем и Царь Кащей, и Баба Яга, и Соловей Разбойник, и глядят с укоризной, лики Святых и звучат трубы Ангелов и Архангелов, и астральное тело, неистребимая душа России продолжает жить там, в одном из оставшихся от неё и затаившихся в детстве домов.