Немецкий Завод. Немецкий рассказ.

 - Серджио! Серджио! – услышал я знакомый голос, но из давно забытых времен, когда в очередной, в сотый раз, прилетел во Франкфуртский аэропорт.

Это был «Чичи» - так итальянцы переиначивают  имя «Луиджи», - мой коллега из немецкой компании, с которым мы работали триста лет назад. Мы подружились тогда с Чичи и я всё время советовал ему воспользоваться немецкой системой переквалификации и постоянного получения образования (уникальной во всем мире) и бросить работу работяги на заводе.

Чичи долго отнекивался (а брат его работал, между тем, телохранителем Премьера Италии, а другой – был всего-навсего, владельцем модного бутика в Милане), но потом, когда я с завода уже ушел, пошел-таки учиться. И вот – наш Чичи, в тройке, запредельно элегантный (девушка- красотка, конечно с ним), летает по свету, стал крупным менеджером. Мы пошли выпить по эспрессо и он рассказал о своей карьере, почти головокружительной, к которой. как –никак подтолкнул его я.

Поскольку постоянное место в немецком универе всё не назначалось, - как я выяснил позже от сотрудников кафедры в этом университетском городке, -«поскольку новый шеф кафедры гораздо слабее тебя», я болтался без дела, посещая разные курсы и сам иногда читая лекции.

Меня тяготит бездятельность и, несмотря на высокие социальные пособия, я решил больше не ждать и, воспользовавшись знакомствами с многими русскими немцами, просто пошел на маленький заводик, что был через дорогу, где работали работягами они сами.

В Германии учатся очень долго, лет иногда до 35 и всё это время люди – студенты. Я выгляжу молодо и, хотя уже был кандидатом наук, скзался, при приеме на рабаоту, студентом, бросившим учебу.

Это – обычное дело в Германии, и мне поверили.

На улице мела пурга и стоял самый неприятный месяц в Центральной Европе – февраль.

Работа начиналась очень рано – в 6.00 и близость к дому выбранного заводика была очень кстати. Тем не менее, пришлось познать «желтизну этого утреннего часа» (Набоков). Сначала пешком, а потом и на вело добирался я до работы.

Зарплату мне положили неплохую – 15 марок в час (считайте по сегодняшнему – как в Евро). Для человека, не имеющего никакой рабочей квалификации, это было колоссально и в несколько раз увеличило доходы семьи в сравнении с пособием.

Первый день я мог просто ходить по заводу и смотреть, ничего не делая.

Это была типичная фирма для Южной Германии: сто-двести сотрудников, может быть и меньше, существующая много поколений и производящая товар наивысшей квалификации, в своей нише- практически вне конкуренции.

Делала эта фирма индивидуальные кухни из нержавеющей стали для самых богатых людей Европры , для ресторанов и для просто политиков. Например, у нас был заказ таких кухонь для Патриарха всея Руси. Заводик был в поселении на три тысячи жителей, но в нем была несколько таких фирм мирового уровня из разных отраслей. Они – основа немецкой экономики и немецкого процветания.

- Тут во время работы нельзя сидеть или прислоняться локтем или опираться. Нада всё время работать,- объяснили мне местные русские немцы, которых среди рабочих было много.

Потом мне показали разные инструменты и пару дней учили с ними обращаться. Всё это происходило очень буднично и рутинно, как будто все ждали, что некий русский интеллектуал только и хотел, что бы поработать рабочим и узнать жись изнутри.

Особенно поразил меня сварочный агрегат. Мой отец, когда год или полтора жил с нами, показывал мне совецкий сварочный агрегат – он был огромный и искрил на полвселенной. Здесь же сварочный агрегат был размером с авторучку, на толстой изолированной бечевке, которая снабжала его током, и работа с ним похожа была на выжигание по дереву, а не на сварку.

Поскольку я имел в жизни дело с эстетикой и скульптурами, то я быстро освоил этот прибор.

Металл, из которого делались кухни, был очень дорогой и ценный. А еще он был легкий и очень тонкий, хотя и прочный. При сварке надо было «вести» очень аккуратно, иначе ты прожигал материал и делалась дырка. Если же ты не чувствовал расстояния, то он не сваривался.

Мне показали и ещё ряд основных операций – мне всё это очень понравилось.

Опоздания не наказывались, но и не преследовались – время входа на завод пробивалось электронно, а платили за часы и минуты и все САМИ стремились работать подольше и побольше, поэтому опозданий практически не случалось.

После 2 часов 45 минут, в 8.45 весь завод останавливался – на 15 минут была официальная пауза, которая в Юж. Германии называется «фешпа», тут мы все либо прямо на рабочих местах, либо переместившись в чистую и просторную «столовую», доставали бутеры и ели их, обсуждая то да се.

В 9 работа возобновлялась и продолжалась до 12.00. Потом был перерыв на обед, продолжавшийся 45 минут. Я успевал сходить или съездить домой, как и большинство, живя рядом с фирмой. Они тоже уезжали домой. Некоторые проводили обед в своих автомобилях, на парковке у фирмы. У многих рабочих было два автомобиля: «летний» и «зимний».

В 12.45 работа возобновлялась и в 15.00 рабочий день официально заканчивался.

Как правило, все стремились делать сверхурочные, ибо они автоматически оплачивались минимум в 125% от твоего часового тарифа.

Многие просто любили завод и работу и от работы их было не оторвать за уши.

- Эх, плохо в этом месяце, – мало дают поработать, жаловались мои «руссаки» (так они себя называли, хотя все по крови были настоящими немцами из Средней Азии и Казахстана и Таджикистана).

Это были не те липовые немцы, которые давно забыли свою культуру или разбавились, а настояшие дети сталинских репрессий, все – отборные нерассуждающие антисоветчики, каждый из которых рассказывал жуткую щемящую сердце историю своей семьи, выселенной красным Гитлером из Поволжья или из Прибалитики или из Украины, - в жуткие пустые, ледяные места неведомо где. Все они были люди, хотя и не видавшие своих исходных мест жизни, но глубоко привязанные к своей Европейской Родине в Европейской России и места пребывания в Азии и 50 лет спустя воспринимали как места временного нахождения и ссылки. Все они с удовольствием вернулись бы назад и в Поволжье и в Прибалтику будь там жизнь хоть чуть осмысленнее и справедливее, чем в нынешней РФ, ибо люди они были все абсолютно русские по сути, хотя и помнили и берегли свою немецкую культуру. И то сказать – лет по двести- триста в Росиии, какие они, нафиг - «немцы»?

Собственно, они именно так и говорили, хотя свято блюли и свою немецкость и все были организованы в землячества, съезды которых регулярно посещали.

Очень часто наши руссаки спрашивали меня обо всем в политике, истории и экономике. И я рассказывал им о воцарении Красного Дьявола в России, о подготовке большевиков кайзервоской Германией, о масштабах реперессий и о сути красного фашизма – самой страшной формы тоталитаризма, которую знала история, которая держалась и держится исколючительно на убожестве, лжи и насилии. Мои ненцы приводили под мои теоретические рассказы массу примеров из своей жизни. Я чувствовал себя народником среди мужиков Михайловского уезда.

Работали на заводе и несколько турок и я подружился с одним из них, - очень продвинутым и владевшим в Турции рестораном и отелем, прекрасным специалистом, которого все уважали. С Мехмедом мы говорили об исламе и о секулярных порядках в современной Турции. Он часто задирал немцев, а они его. Отношения же были совершенно здоровые и дружеские. Моя дочь дружила в школе с дочкой Мехмеда.

Однако, основнную часть рабочего коллектива завода составляли итальянцы.

Они были из разных мест, но, в основном, с юга Италии.

Свою фешпу ели они отдельными группами, но иногда брали и меня, тогда мы смеялись и рассказывали анекдоты. Часто общались мы с итальянцами и в процессе работы. Итальянцы делились на стройных красавцев типа Чичи (хотя он был бесспорным лидером во всем) и толстых, как Папа Барабас, добряков раблезианского типа.

- Ну че, Серджио, говорил один из них, - ты посмотри, ведь все, все – итальянцы, - говорил Джакомо и улыбался глазом:

- Христофор Колумб, Микельанджело, Леонардо!

Общаясь с разными коммюнити я четко увидел разботающий принцип «субьектвной центральности» - каждая этния видела себя в центре мира и мир под себя подламывала.

- Но нет, Серджио, домой я не поеду, разве что на старость, получать в Италии немецкую пенсию – это жить богачом. А то там – полный гротеск, никто не поймет, какие платы, какая медицина, какие страховки! Ну их, итальяшек, нафиг, – добродушно говорил Джузеппе, другой толстяк с глазом.

На работе в полной мере и повсеместно разрешалось курить. Что и делали почти все. Повсюду стояли автоматы с разными видами кофе, причем самого лучшего, и ими тоже все пользовались, причем совершенно бесплатно.

Разрешен был на заводе и алкоголь, причем без всяких ограничений. И бутылочку –другую пива – иногда рабочие себе позволяли (за пиво надо было платить, как и за другие напитки, кроме кофе, поэтому его пили не так много).

Почти не пили и потому, что, во-первых, МАСТЕР никогда не будет пить - ведь запорет всё. Во-вторых, какой дурак будет рисковать повышением зарплаты?

 

 

Среди итальянцев были свои группы, свои лидеры и свои клоуны. Все элегантные и разные как артисты самого лучшего московского театра.

Итальянцы в принципе считали немцев «варварами и дикарями» и «полными тевтонами» и вообще, имели такой модус, что мол, «своей работой в фирме этих варваров мы оказываем им огромную честь», при этом, разумеется, все встречались с немками (и другими), пили с немцами пиво и так далее всячески социализировались.

Хотя местом жизни итальянца и в Германии было его родное кафе – здесь оно называлось «Лагуна». Я бывал там частенько и итальянцы обращались со мной как со своим братом, а может даже и лучше. Там ребята играли в карты, постоянно был включен телевизор на итальянском, стоял галдеж, ходили узкобедные итальянские «белиссимы» и толстые итальянские мамки, и я, в общем, так и ждал, что из-за угла выйдет Феллини или Джина.

Футбол шел непрерывно и непрерывно ставились ставки на разные команды, шли громкие споры и раздавался смех.

Точно так же итальянцы и работали. Никакого угрюмого «лошаде-ходения» у них не было. Разве что иногда, когда они запарывали деталь, они громко по-итальянски проклинали свои руки и взывали к предкам и мадонне.

Итальянцы смеялись над немецким словом «папа Римский» - («папст») и вообще они много смеялись.

Был среди итальянцев и серый и невзрачный человек, лысый как папа Карло, который был членом итальянской коммунистической партии. Он был предметом шуток и насмешек. Был он бестолков и шутки переносил весьма стоично. Ительянцы вообще не отличались агрессивностью.

По цеху совершенно регулярно проходил, в халате, тот человек, который меня брал на работу, а, кроме него, еще один, - это были как бы командиры производства. Все тогда работали особенно ретиво: с ними регулярно происходили разговоры и именно они повышали Вам зарплату: за всего 13 месяцев моя, например, зарплата, повышалась три раза и достигла, к моменту окончания эксперимента 21-й марки в час – рост более чем на 30%!

За различные нарушения серьезного типа никто не ругал, из зараплаты ничего не вычитал и вообще никаких сил не тратил: в виде предупреждения присылался «синий конверт» - то есть письмо с вежливым изложением инцидента и просьбой его избегать в будущем. За ним следовал «розовый конверт». По немецким законам, после двух предупреждений (а они были обязательны) человека могли ждать уже серьезные наказания. До этого ни разу не доходило.

Над всеми итальянцами царил «Капо» – маленький крепкий юркий сицилианец Антонио. Антонио всё умел делать великолепно и авторитетом пользовался совершенно непререкаемым. Он был старым другом самого владельца фирмы, которого мы в фирме в рабочее время видели всего один раз за весь год. С владельцем фирмы Антонио, конечно, проделывал темные делишки: то есть некая продукция делалсь налево, не входя в статистическую отчетность. Так же Антонио часто отвозил и привозил разные части для кухонь, иногда пропадая в Италию на недели. Привозил Антонио из Италии и разные редкие материалы для отделок, а так же отборных итальянских продуктов и вин. Угощались тогда все работяги.

- Во, блин, классно итальянцы делают! - восторгались мои руссаки, уплетая за обе щеки дары Аппенин.

Сын Антонио – уже сделал «карьеру» - он, хотя и работал в цеху, но был развозчиком деталей по рабочим местам, то есть, как говорили руссаки, –«работу делал чистую, почти уже «бюро»» (то есть работу служащим), - занятие иностранцам на заводе недоступное. Кроме прочего, сын Антонио, с которым мы подружились, продавал страховки, кастрюли и прочий интим, и рассказал мне всё о пирамидах и системах снежных шаров.

Ещё одним разносчиком деталей, всеми, в отличие от сына Антонио презиравшимся, был Михаель – местный немец, собственно не обаладавший никакой квалификацией и ничего не умевший, но бывший чьим-то родственником и просто местным и потому получавшим неплохую зарплату (зарплата каждого – священная тайна в Германии, но все равно её размер выплывал). Он был нелепым заискивающим очкариком и по сути паразитом, хотя жил в собственном доме и ездил на море отдыхать (ну это все немцы так).

Немцем в цеху был и скаладовщик, закрывавший склад на ключ. Правда, абсолютно любую просьбу рабочих он удовлетоврял без малейших переспрашиваний и без всяких записей. Уносить мелкие детали или шурупы с завода не разрешалось, но и не возбранялось: при той системе учета и развоза это было вообще почти невозможно. Мелочовку для дома каждый мог на заводе делать сам, но не в оплачиваемое время.

Немцем же был,  – и при этом страшно колоритным немцем – «из старой школы», МАСТЕР завода, состоявшего из одного цеха – которого звали примерным именем, которое на русском можно воспроизвести как «Макарыч».

Это был такой заводской Старшина: с одной стороны, все рабочие Макарыча боялись, поскольку Макарыч был пивной алкоголик и непрерывно курил. Он мог и на х.. послать, не думая, просто под настроение. С другой стороны, Макарыч, кажется, родился, женился, вырос и состарился на заводе и так же, кажется, никогда с завода не уходил. Слово Макарыча для рабочих был абсолютный и необсуждаемый закон, хотя Макарыч вмешивался в процесс производства исключительно редко. Макарыч же был давним приятелем хозяина, которого ребенком знавал и учил ресмеслу. Макарыч был похож на красномордого волка и про него все рабочие рассказывали разные легенды и побасенки, над ним, вместе со страхом, постоянно подтрунивая.

Макарыч не был злым человеком и обладал даже юморком, в принципе, почти не разговаривая.

Понятно, что цех был теплый, светлый и с отличными системами вентиляции и высотой в несколько этажей. Если кто на завое и пил и ходил по нему навеселе, то это был  у нас токо Макарыч, да и то - в конце смены. Тогда по лицу его даже пару раз в квартал пробегала гримаска, похожая на улыбку. Мне кажется, если б Макарыч заболел, то завод бы встал. Он был типа невидимого дирижера. Макарыч считал, что "рабтяг (в том числе и его самого) надо держать в черном теле и гонять". Это было, конечно. в современной Германии полным анахронизмом, но все ценили беззаветную преданность Макарыча заводу и говорили, с уважением,  что Макарыч - "это не нынешние "виши-ваши"", что он - "старая школа", что типа "сейчас то в Германии уже работать никто не умеет".

Макарыч следил за инструментом рабочих, и, если у метра чуть чуть начинал ходить железный кончик – немедленно забирал его и швырял в мусор, и клал новенький. Вообще, весь инструмент был только самого высшего качества. Это же относилось и ко всем материалам и станкам.

Никаких «бригад» на заводе не было: людей объединяли по «заказам» - то есть по проектам. В каждом случае набирали команду из тех, кто делает лучше соответствующую операцию: варит, зачищает, пропитывает деревянные платы, их лучше всех режет, загибает и так далее. Потом команда пересортировывавалась под новый проект.

Немцем был и Ганс – Ганс по лекалу делал образцы для всего завода. Выглядел простой немецкий рабочий Ганс как наш академик Лихачев и статус на заводе имел такой же.

Ходили слухи, что Ганс получает чуть ли не 40-50 марок в час, что вполне могло быть правдой, ведь на заводе Ганс работал с возраста в 14 лет и сейчас, в свои 70, когда Ганс пприходил просто из удовольствия и по привычке, и на несколько часов, он всегда был прекрасно причесан, гладко выбрит, солиден, доброжелателен и вежливо, но в меру, разговорчив. Всегда, как бы рано я ни пришел на завод, Ганс уже сидел и внимательно изучал чертежи будущих деталей и заказов, и всегда лежали перед ним наборы точных циркулей и линеек – и в ряд и в линейку.

С какого-то момента обман мой вскрылся, и узнав, что я закончил университет и работаю что бы не сидеть на социале и не доить Германию, авторитет мой у немцев вырос очень сильно. Образованность немцы очень ценят, тем более, они вперые видели не русского немца, но чистого русского и не из Тмутаракани, а из Москвы.

Ганс пару раз пил со мной кофе и всячески мне симпатизировал, он рассказывал, как воевал на Восточном фронте солдатом, как там было жутко, он проклинал войну и Гитлера.

- А когда уже был 1945-й, то наци сказали здешним крестьянам образовать самооборону против союзных войск, но они, конечно, ничего не стали организовывать, а просто рассыпались по лесам и горам, пока не пришли французы и американцы.

Ганс очень переживал «за то зло, что мы причинили русским людям» и даже подарил моим детям разных игрушек. Ганс был человеком верующим и часто в перерывах читал маленькую Библию.

На Новый Год случились два события.

Во-первых, я присутствовал на «собрании трудового коллектива». На нем выступал брат хозяина фирмы, более молодой и считавшийся не главным и подручным братана, на подхвате, и не столь сообразительным, как брат. Его же старший брат, Хозяин фирмы, считался мироедом и жмотом.

Брат Хозяина говорил немного, но отчасти почти как в совке:

- Условия рынка усложняются, у нас будут такие-то нововведения и т.д.

Никто на собрании не выступал, а все молча слушали. Проходило собрание в рабочее время и всем шли деньги. Но говорить было, собственно, не о чем.

В конце выступил щюплый немец из «бюро» (то есть из служащих, которых мы никогда и не видели). Он был зеленый и предложил, для охраны природы, приносить с собой кружки, а не тратить одноразовые стаканчики для кофе и напитков.

Работяги посмотрели на него, как на идиота.

Гораздо интереснее было сообщение весной, поскольку весной в Германии проходят обычно, среди «металлической отрасли» «переговоры о зарплате между предпринимателями и рабочими». Проходят они в одном из сотен районов страны. Формально их результаты никто не обязан исполнять. Тем более, у нас на заводе и профсоюза то не было. И тем не менее, вся страна следит за этими переговорами. Ведь их результаты потом ДОБРОВОЛЬНО перенимает вся гигантская немецкая «индустрия металла», в том числе и наш завод. Поскольку там, где то далеко на севере в неведомом районе, предприниматели с представителями рабочих договорились в тот год на увеличение тарифов оплаты на столько то процентов, прибаку. в пересчете получили и мы.

Аналогично и с другими законами и решениями. Нормы профсоюзов добровольно действовали и на нашем предприятии.

Апофеозом же года является Рождество (и это было вторым событием под Новый Год).

Хозяин заказывает тогде на всех лучших из лучших лакомств и лучших из лучших напитков (а ведь так стандарты всего такого в Германии - выше некуда!).

В цеху устанавливаются длинные столы, звучит музыка. И вся фирма, включая и хозяина и всех служащих (хотя это дело добровольное) часов шесть празднует Рождество. Приходят и члены семей и дети.

Конечно, не обошлось и без эксцесса: у одного из русских немцев пропала дорогая кожанная куртка.

- От же ж ..ть! – говорил Антон.

А так – праздник был на славу.

На Рождество же бывает и гололед. В гололед хитрые итальянцы «заболели», а «Виктор-баптист», руссак из Казахстана, поехав утром на работу по гололеду, попал на машине под поезд!

Под поезд, состящий всего из трех вагонов и ходящий всего три раза в день! Виктор был странный и воистину нес на себе печать смерти, некоей неприспособленности к этой жизни. На похоронах Виктора был и Хозяин, заплативший семье большую сумму, хотя вина Виктора и была очевидной.

Что такое немецкое качество расскажу на простом примере:

Представьте кухонный стол.

Толстая деревянная доска.

Что бы не было коррозии, доска пропитывается специальным раствором.

Раствор этот делает её вечной.

Но этого мало.

Доска, после раствора, покрывается еще специальным лаком. Одного раза достаточно.

Но этого мало.

Доска лаком покрывается ТРИ раза.

Теперь доска – накрывается нержавеющей сталью.

Но этого мало.

Она герметически, со ВСЕХ сторон покрывается вечной нержавеющей сталью, то есть и снизу тоже, и вообще, везде.

Потом этот саркофаг доски тщательно заваривается сваршиком.

Потом проверяется на полную герматиченость специальным прибором.

Для надежности, все швы «провариваются» ещё раз.

Вот что такое немецкое качество!

В конце каждого рабочего дня все рабочие места должны сиять полной чистотой и совершенным, акрибически прописанным совершенным порядком в расположении вещей, инструментов и предметов.

Это быстро воспитывается Мастером Макарычем.

Поскольку все хотят прироста почасовой зарплаты, то все стараются всё делать максимально хорошо.

Устаешь ли на немецком заводе?

Конечно. Очень. Хотя работа, в общем и не тяжелая и не интенсивная, но всё же – монотонная.

Когда к нам приходила экскурсия школьников, то я чувствовал себя индейцем из известного французского фильма «Игрушка».

Устаешь и от необходимости все время работать, никогда не приседая и не облокачиваясь ни на секунду.

Конечно, хитрые итальянцы и это правило легко обходили, как-то всегда умудряясь приделывать части кухонь или варить – то лёжа, то в невидных никому ракурсах.

Вывод – только настоящая мотивация дает подлинные плоды! Иначе рабочий и сотрудник всегда вас обманут!

Усталость от однообраной работы была и ментального плана - от раннего вставания. поскольку, день был тогда очень длинный и спать ложишься почти так же, да еще ведь у нас были маленькие дети. Через год я чувствовал уже такую усталость дома, что готов был только к самым простым фильмам и текстам: живость сознания и вся утонченность культуры стремительно уплощались.

Уже была весна, уже прошел год, уже скоро должен был мой эксперимент окончиться, как случилась еще одна беда, на этот раз со мной.

Было жарко и я был в майке с коротким рукавом. Мы грузили какие-то листы металла и я даже не понял, что случилось, как увидел, что из моей левой руки, совершенно как из водопроводного крана, течет, но не вода, а черная кровь, МОЯ кровь!

Я проводил взглядом черную струю до основания и увидел страшную картину: левая рука моя была разрезана изнутри, на небольшом расстоянии от вены на несколько сантиметров и в её открытой мягкой плоти шевелились разноцветные червяки – вены и жилы... мне стало плохо...

Очнулся я уже у врача. Мой напарник, русский немец, Виктор, увидел, как хлестанула кровь, бросился и поймал меня в падении и я потому не поранился о какой –нибудь угол. Кроме того, он быстро перехватил руку и поднял её, предотвратив огромную потерю крови.

Скорая прилетела почти мгновенно и рану мне зашили.

- Ну и повезло же Вам, молодой человек, - услышал я голос седого доброго врача, - если б Виктор вас не подхватил и не увидал, или бы если б рана была чуть-чуть, на миллиметр глубже, - то...

- А так всё обошлось и ничего страшного не будет, - улыбнулся Доктор.

Мой год прошел, и я заработал по тогдашним законам право бесплатно получить Второе высшее образование в той самой системе, в которой Первое призывал получить я Чичи. Я ушел учиться, закончил с отличием, а потом основал свой бизнес и даже, лет 15 спустя, давал консультации своему бывшему Хозяину.

Ещё позже я встретил в городском бассейне того человека, который брал меня на работу.

- А Виктор то, что Вас спас, спился, - сказал он.

Мы оба очень удивились, ибо Виктор был мужик очень солидный и основательный.

Эти 13 месяцев явились для меня важнейшим опытом жизни в производстве Южной Германии, открыли и ментальность и душу и саму систему немецкой жизни и стали очередным и очень ценным «народным университетом».