Все записи
МОЙ ВЫБОР 18:02  /  19.12.16

1179просмотров

RED

+T -
Поделиться:

В спектакле «Red» (красный), за который Джон Логан получил семь ! Tony Awards, разыгрывается самый важный эпизод в жизни Марка Ротко.

Знаменитая канадская водочная компания Seagram заказала ему серию картин для самого дорогого ресторана в истории Америки «Four Seasons» в небоскребе, который строил не менее знаменитый архитектор Мис Ван Дер Роэ на Парк авеню.

На сцене «дословно» воссоздана мастерская Ротко, которую он снимал специально для выполнения заказа. (Сам Ротко не сыграл бы себя более убедительно, чем это сделал канадский актер Ренди Хагсон!).

Посетив строящееся здание, Ротко решает не отдавать своих «детей», практически законченные картины в ресторан, где «жуют эти сукины дети». Он возвращает аванс! Беспрецедентный случай, особенно, если учесть, что «Four Seasons» был местом нью-йоркского истеблишмента.

В одном из эпизодов ассистент художника - безответное существо, придавленное величием мэтра и его тяжелыми нравоучениями, спрашивает его как стать современным художником. В 1958 году Марк Ротко отвечает: «…Чтобы стать художником, молодой человек, тебе многое нужно изучить. Философию. Теологию. Литературу. Поэзию. Драму. Историю. Археологию. Антропологию. Мифологию. Музыку. Это такие же необходимые инструменты, как кисти и краски. Нельзя стать художником пока не станешь образованным человеком. А это значит - понимать свое место в мире в контексте искусства. Чтобы преодолеть прошлое, ты должен его изучить».

В момент кульминации ассистент возвращается с выставки современного искусства и рассказывает, что кроме самого Марка Ротко, в выставке участвует молодое поколение художников, принадлежащих к новому течению поп-арт: Джеймс Розенквист, Энди Ворхол, Роберт Раушенберг, Джаспер Джонс, Лихтенштейн... Ротко в гневе, ему кажется, что эти поверхностные выскочки наступают ему на пятки.

После разрыва контракта на стенах нового ресторана висели картины то одних, то других поп-артистов, но плохо приживались и долго не задерживались, как будто место это было заговорено. Наконец в 1984 году Seagram окончательно сделал выбор. По их заказу Джеймс Розенквист написал монументальное панно (230 х 730см) «Цветы, Рыба и Женщины». Оно заняло место на стене, первоначально предназначенное для картин Ротко.

История на этом не закончилась, чему я стала невольным свидетелем.

С началом перестройки в Москву потянулись западные звезды современного искусства, привлеченные «brand new» аудиторией. Один из первых был Джеймс Розенквист. Мой отчим Владимир Павлович Цельтнер - искусствовед и заведующий выставочным отделом ЦДХ открывал его выставку и начал писать о нем книгу.

В начале 90-х мы отправились с В.П. в Нью-Йорк. Мы остановились на Чамберс стрит в доме-мастерской художника. Розенквист был гостеприимным хозяином. Мы получали большое  удовольствие, катаясь на грузовом лифте с этажа на этаж, подолгу останавливаясь в каждом лофте его четырех-этажного билдинга. Джеймс управлял лифтом, как моряк кораблем. Один поворот штурвала – огромная мастерская, но для его монументальных произведений, доходящих до 30 метров в ширину -  это на один зуб. Основные пространства для работы находятся во Флориде.

В молодости он рисовал рекламные щиты. Однажды, сидя на лесах на Times Square, он наблюдал как под ним проехала открытая машина, в которой сидел Хрущев.

Вторая остановка – мастерская жены. Там, как мы подумали, проходил ремонт – в углу была свалена груда хлама: поломанная железная кровать, ведро, в углу валялся американский флаг. Оказалось – НЕ ремонт!

Уж на что мы с В.П. были подкованы в области современного искусства, но когда Джеймс объяснил нам в чем дело, мы несколько смутились. Это была инсталляция великого Роберта Раушенберга, призванная обратить внимание общественности на американские тюрьмы. Получил её Джеймс следующим образом: на вернисаже Раушенберга, где были выставлены работы разных периодов, включая его знаменитые коллажи, Роберт спросил Джеймса: - Тебе что больше всего понравилось? А тот возьми да и скажи, показывая на тюремную койку: - Вот это, старик, - здорово! После окончания выставки, позвонили из галереи и попросили забрать подарок от Роберта Раушенберга.

(на фото: инсталляция и коллаж на меди Роберта Раушенберга)

Однажды Джеймс пригласил нас на ужин в «Four Seasons». Там висела его работа «Цветы, Рыба и Женщины». 

Отправились мы туда в пикапе, Джеймс за рулем. Хотя в кабину спокойно помещалось три человека, он сказал мне: - Полезай в кузов - не пожалеешь! Там я легла на одеяло, и мы влились в нью-йоркский трафик. Мы продирались через аллеи небоскребов, и вершины их словно гигантские зубные щетки Олденбурга скрещивались и качались у меня над головой. На Парк авеню у Seagram Building Джеймс отдал ключи от машины швейцару, и мы вошли в фойе. Перед входом в ресторан висел большой занавес Пикассо для Дягилевского балета и несколько пиджаков для нерадивых гостей, прибывших сюда без дресс-кода. Ресторан не поразил меня роскошью; он был выдержан в духе строгой архитектуры Мис Ван Дер Роэ. Из первого зала с бассейном посредине мы поднялись по трем широким ступеням во второй зал, где во всю стену висела картина Джеймса. Она доминировала над всем пространством, просматриваясь отовсюду.

Нам подали меню, и я не увидела цен. Это был особый шик – приглашенным гостям полагалось ни о чем не беспокоиться. Харизматический Джеймс шутил с официантами, представлял их нам, спрашивал о реакции посетителей на картину. Картина всем нравилась, но иногда нарекания вызывал скользкий рыбий глаз. Женщины и цветы нравились безоговорочно.

От Джеймса мы впервые услышали историю об отношениях Марка Ротко и корпорации Seagram. Время от времени мы поглядывали на панно, дивясь колоссальной энергии из него исходящей. В.П. спросил, как сам Джеймс понимает свою картину. Тот на секунду задумался, а потом начал хохотать: - Извините ребята, - сказал он, отдуваясь, - я тут кое-что вспомнил. Однажды мы здорово напились  в мастерской Боба (Роберта Раушенберга), и он показал мне новые работы. Мне понравилось, но я сказал, что не уверен, что понял их. Тут Боб начал давиться от смеха, а потом говорит: - Ты что, думаешь, я их понимаю?! 

Джеймс все смеялся и никак не мог остановиться. За соседними столиками тоже стали улыбаться, а официанты еле удерживали подносы. Никто ничего не понимал, но веселились все! С картины пялилась рыба и цвели цветы.

В 1998 году после смерти Владимира Павловича я снова пришла сюда. Было около трех, время ланча уже закончилось, а обед еще не начинался. В обоих залах официанты накрывали столы. Я прошла вперед и поднялась по ступенькам. Там, где раньше висела работа Розенквиста, была пустая стена. Картины не было! Без этой яркой, мощной работы, у автора которой не было никаких проблем висеть «среди жующих сукиных детей», я не могла в полном объеме воссоздать тот вечер. Я остановила официанта, но на мой вопрос, куда девалась картина, он испугано заморгал и побежал за менеджером. Мне пришлось ответить на ряд вопросов «зачем и почему», после чего тот открыл мне «военную» тайну: Оказывается, уволенный когда-то официант, вернулся с ножом и порезал картину в нескольких местах. Теперь, по его словам, она находилась на реставрации в музее Метрополитен.

Никогда и нигде не нашла я подтверждения этой истории. Но факт остается фактом и картина оказалась в музее в то же самое время на которое ссылался менеджер. Эта, может быть и неточная информация, эхом отозвалась в 2012 году в лондонской галерее Тэйт, где теперь в постоянной экспозиции в специально отведенном зале находится серия картин Марка Ротко заказанная для ресторана "Four Seasons". Российский художник Владимир Уманец, возжелавший славы Герострата, совершил акт вандализма - ножом не искромсал, но разрисовал фломастером картину "Черное на бордовом".

В конце спектакля «Red» на авансцене стоит монументальный законченный холст с преобладанием черного, бордового и красного цветов. На самом деле - это прозрачная сетка, через которую зритель видит сидящего перед картиной Марка Ротко. Рукава его белой рубахи закатаны, руки, тяжело лежащие на коленях, по локоть выпачканные красным пигментом...(Марк Ротко покончил жизнь самоубийством в 1970 году).

В одном из эпизодов пьесы Ротко в гневе и ревности обвиняет поп-артистов в легковесности и продажности: «… скоро никто не будет помнить их имена!» Ошибся! Помнят и его, и их! Всем нашлось место под общей крышей истории искусств.