Все записи
16:07  /  1.12.18

686просмотров

Дневник М.И.Воронкова: к 100-летию источника

+T -
Поделиться:

1 декабря 1918 года, Михаил Воронков, которому незадолго до этого, 8 ноября, исполнилось 25 лет, сделал первую дневниковую запись в полевом блокноте, выпускавшемся во время 1-й мировой войны московским издательством "Воин" для офицеров русской армии. Блокнот был подарен ему Н.В.Подвойским 18 мая 1918 г., когда прапорщик М.И.Воронков по инициативе Подвойского же, был временно назначен губернским военным комиссаром, с заданием "упорядочить строительство Красной Армии в Рязани".

Дневники Воронков вёл давно, но более ранние (за исключением нескольких записей 1911 года и полустёршихся карандашных заметок 1917 года в крошечном блокнотике,формата 7,5 х 5 см) не дошли до нас. Таким образом  именно с "Тетради № 2", как озаглавлен Вороноквым подарок Подвойского, начинается комплекс его дневников – уникальный источник периода Гражданской войны. Последним определением часто злоупотребляют; в конце концов, каждый дневник уникален, но в данном случае мы имеем в виду, что других дневников большевистских руководителей за этот период просто не сохранилось, или, скажем осторожнее, они пока не обнародованы.

Крестьянский сын Михаил Иванович Воронков (1893-1973) с детства хотел стать писателем. Даже в его манере подписываться – "Мих. Воронков" – заявляло о себе авторское начало. С какого-то этапа он и считал себя писателем по преимуществу, хотя драгоценное жизненное время год за годом уходило на служебные обязанности – изнурительные, чуждые и далёкие от предназначения, которое он в себе ощущал. В мечтах он замахивался на роман-эпопею, "Войну и мир" ХХ века, а дневники рассматривал как подспорье к нему. Какой получилась бы такая книга – судить трудно: образцов его прозы мы не знаем, а стихи Воронков писал весьма посредственные. Зато в дневниках, требующих не художественного преоборажения действительности, а передачи средствами языка непосредственных впечатлений от неё, перо Воронкова работает почти безупречно.

Но, разумеется, даже будучи хорошо написанными, дневники Воронкова не оказались бы настолько интересным и важным источником, не окажись автор в гуще событий – и не пассивным наблюдателем, а активнейшим участником, арена деятельности которого вышла далеко за пределы родной Рязанской губернии.

Жизнь любого человека можно рассматривать как путешествие, где сложность маршрута определяется числом промежуточных точек и их ранесённостью друг от друга – как в географическом, так и в социокультурном плане. От зала заседаний партийного съезда в Кремле до бедной юрты в казахской степи – таков диапазон впечатлений Воронкова за один лишь 1920 год, скрепляемый описанием долгого пути в вагоне-теплушке из центра России в далёкую Сибирь недавнего председателя Рязанского губисполкома : формально – к новому месту службы, фактически – в ссылку.

Всё фиксировать – факты и слухи, повседневные события и прочитанные книги, народные легенды и бытовые анекдоты, "собственные размышления над жизнью, её событиями, героями и своей ролью во всём, что творится кругом" – такова установка Воронкова, выдающая как систематика, дисциплинирующего всё и вся, так, одновременно, и мечтателя, который никогда не насытит своё воображение.

Информативность воронковских дневников поразительна.

Один пласт информации – событийный ряд, отражающий и служебную деятельность Воронкова в Рязанской и Семипалатинской губерниях, в Наркомпроде, КОГИЗе и Институте иностранных языков. Описывается участие в съездах, заседаниях коллегий, выезды в командировки, решение организационных и кадровых вопросов. А коль скоро судьба постоянно бросает Воронкова на передний край – он занимается делами просвещения и культуры, добывает топливо для города, осуществляет продразвёрстку, успевает побывать в зоне боевых действий – то и контекст его деятельности оказывается более чем значительным. Как следствие, через дневники Воронкова непрерывно прокатывается мейнстрим Большой Истории, и даже после 1923 г., когда из деятеля Воронков сознательно превращается в наблюдателя, Истории из его дневников никак не уйти, да и автору от неё никуда не спрятаться.

Второй пласт – культурный и бытовой: Воронков очень цепок ко всем явлениям социальной действительности, эмоционален и остр в характеристиках (разумеется, далеко не беспристрастных), внимательно прислушивается к человеческой разноголосице, запечатлевая «мнение народное» с почти акустической достоверностью. Он не упускает возможности охарактеризовать условия жизни в географических пунктах, которые посещает, приводит цены на продукты и товары, характеризует обстановку в ведомствах и учреждениях. Через воронковские описания спектаклей, концертов, выставок прорисовывается культурная жизнь провинции и столицы. Оказавшись же в родном селе, Воронков с тщательностью фольклориста записывает местные предания, легенды и былички, так что его белоомутский дневник 1929 г. приобретает высокую научную ценность.

Третий пласт – личности, человеческие типы и характеры, с которыми сталкивается Воронков: крестьяне и пролетарии, учителя и учащиеся, художники и актёры, рядовые обыватели и вожди революции. Он видит и слышит В.И. Ленина, мечтает добиться у того приёма «и изложить ему свои планы», участвует в похоронах Я.М. Свердлова, получает у «сибирского Ленина» И.Н. Смирнова предложение возглавить губисполком огромной Енисейской губернии; полевой блокнот, ставший «Тетрадью № 2» воронковского дневника, дарит ему Н.И. Подвойский; заместитель Воронкова по рязанскому горисполкому В.В. Чернышов становится начальником ГУЛАГа...

Четвёртый пласт – природа, описания которой занимают в дневниках Воронкова важнейшее место. Автор, безусловно, идёт от литературной традиции XIX века, в частности, тургеневской, сделавшей пейзаж обязательным элементом повествования. Судя по юношеским записным книжкам Воронкова, мечтавшего о писательской карьере, способность к передаче зрительных впечатлений языковыми средствами он в себе настойчиво развивал. Но и как человеку Воронкову свойствен был переход от периодов напряжённой и сосредоточенной деятельности к моментам восторженной созерцательности, которые дарило ему уединение в белоомутском лесу или казахской степи. Иногда автор старается «сфотографировать» ландшафт или состояние природы в подробностях, иногда эмоционально окрашивает дневниковую запись выразительной деталью вроде: «Горел кровавый закат».

Наконец, пятый пласт – спонтанный автопортрет, «история души», эволюция личности и мировоззрения самого Воронкова, передаваемая через авторскую рефлексию, через перечисление и разбор прочитанных книг, через манифестирование выработанных доктрин. Этот пласт – едва ли не самый важный (разумеется, в увязке с той информацией, которую сообщает нам об авторе дневника событийный ряд). Потому что именно здесь, во внутреннем конфликте, и выявляется жизненная драма Михаила Ивановича Воронкова – человека, который сжёг то, чему поклонялся.

Тут мы подошли к очень важному моменту. Перечисленных выше достоинств более чем достаточно, чтобы обосновать ценность публикуемых дневников, но есть момент, до сих пор нами не упоминавшийся, который делает и дневники, и фигуру их автора уникальными. Михаил Иванович Воронков – не просто видный большевик, по счастливому стечению обстоятельств обладавший литературным даром и ведший дневник, который, по счастливой же случайности, уцелел и отложился в музейном фонде. Да, Воронков – активный участник Октябрьской революции и Гражданской войны, но уже в 30-летнем возрасте с партией порвавший и сделавшийся её беспощадным критиком и непримиримым противником. При этом Воронков не примкнул к оппозиции и не покинул СССР. Он замкнулся в частной жизни, а свои сокровенные мысли, куда более крамольные, чем у любого оппозиционера, за борьбу со Сталиным поплатившегося в годы Большого Террора жизнью, доверял лишь дневникам – тем самым, которые мы публикуем. О существовании подобного типа латентных противников сталинского режима, которых не коснулись никакие проскрипции – с революционным прошлым, но разочаровавшихся в революции, покинувших общественную сцену и ушедших во внутреннюю эмиграцию – можно было догадываться, но подкрепить догадку конкретным материалом было сложно из-за внешнего благополучия биографий таких людей. С введением в оборот воронковских дневников данный типаж возвращается из, казалось бы, навсегда поглотившей его безвестности.

Полный корпус воронковского дневниково-мемуарного, публицистического и литературного наследия был издан нами 5 лет назад в серии "Новейшая российская история: исследования и документы" с обширными комментариями, которых требует практически каждая страница дневников М.И.Воронкова. Большинство событий, описываемых им, – исторически значимы, среди упоминаемых им лиц – очень мало таких, о ком совершенно нечего сказать.

Деятельность Воронкова и возглавляемых им учреждений оставила след в огромном количестве документов. Это создало редкую ситуацию, когда почти каждое событие, зафиксированное в дневниках Воронкова, может быть верифицировано, разъяснено или дополнено документальным материалом. Выявление последнего потребовало колоссальных усилий, но создало, в итоге, такое подспорье, каким не располагал ни один исследователь истории Рязанского региона 1918–1920 гг. Это протоколы заседаний губернских съездов советов и партийных конференций, губисполкома, горисполкома, губкома и горкома РКП(б), коллегии ГубОНО, губпродкома, материалы к этим заседаниям, дела ревтрибунала, переписка учреждений, списки по личному составу, заявления о приёме на работу, анкеты, автобиографии, послужные списки. Было освоено в общей сложности более 23 тысяч (считая оборотные) листов архивных дел. Введение этого, в подавляющем большинстве, совершенно не исследованного материала в научный оборот в привязке к тексту дневника Воронкова дало возможность не только развернуть широкую и одновременно детализированную картину событий в их хронологической последовательности, но и сделать её стереоскопичной благодаря эффекту двойного отражения исторической реальности – глазами Воронкова и через призму документов. Удивительный эффект, с которым мы столкнулись при сопоставлении дневниковых описаний тех или иных событий с документами, те же события зафиксировавшими, – это смещение предварительно намеченных акцентов комментария. Документы обнаруживали не только ошибки памяти Воронкова, контаминацию событий нескольких дней, их инверсию или изложение в произвольной последовательности, но и укрупняли масштаб того, что упоминалось Воронковым вскользь или было упаковано во второй смысловой план текста. Это заставляло перечитывать текст почти в буквальном смысле новыми глазами. Аналогичным было и встречное воздействие дневниковой записи на текст документа. Эвристический эффект достигался впечатляющий.

Речь идёт не о попытке объять необъятное, а о логике эксплуатации источника. Микрокосмос человеческой личности неисчерпаем, но отразившийся в виде текста, он конечен. В идеальной форме научно-справочный аппарат нашего издания должен был бы стать некой энциклопедией «мира Воронкова». Надеемся, в какой-то степени и стал.

Мог ли Михаил Иванович предполагать, берясь за перо 100 лет назад, какую работу он задаст 80 лет спустя неведомому ему историку? Мог ли 30 июня 1973 г. автор этих строк помыслить, что в этот день в Москве скончался человек, оставивший для него рукописный клад?

125 лет со дня рождения М.И.Воронкова, 100 лет его дневнику, 45 лет со дня смерти, 30 лет рязанскому Музею молодёжного движения, где хранится личный фонд Воронкова, 20 лет нашей работы с воронковскими дневниками, 15 лет с первой публикации выдержек из них в статье "Ф.А.Малявин и основание Рязанского художественного училища", 5 лет с выхода в свет издания "М.И.Воронков: интеллигент и эпоха" – на 2018 год выпало столько дат, связанным с Михаилом Ивановичем и главным трудом его жизни, что нельзя было пройти мимо юбилея самого труда и редкой возможности отметить столетний юбилей нарративного источника день в день.

И вот она, вековой давности запись:

1918 год

1-е декабря. Утром сегодня вёл с агитаторами беседу на тему «Интернационал». Интерес к знанию огромный, но своеобразный: спрашивают, кто такой был Брюс; много дают вопросов общих в духе времени; народ хороший, и при большом внимании и сосредоточении сил можно бы подготовить хороших товарищей. Слушают внимательно, но усваивают довольно трудно, так как нет подготовки. Если б приходил на курсы*  народ хотя бы с маленькой подготовкой, результаты были бы поразительные.

Вечером происходило заседание ГубИспКом по почину Смидовича**. Разбирали вопрос о слиянии ГорИспКом с ГубИспКом. Одни развивали мысль, что отделы Горкома должны войти в отделы ГубИспКом. Другая точка зрения – нельзя упразднять Горсовдепа, как рабочей организации; это центры революции и посягать на них преступно. Решено было поставить этот вопрос в Гориспкоме на обсуждение рабочих и тогда выносить то или иное суждение***. Смидович сделал несколько незначительных предложений – снятие колоколов там, где бьют в набат при восстании, запрет расстрелов на местах и т. д. Всё это было предусмотрено декретами. Принято было – просить Ц.И.К. снять лишние колокола и использовать медь в Совнархозах****. Смидович сменил тон; из подозрительного ревизора он превращается постепенно в довольно хорошего товарища. Потёмкин****** играет провокационную роль, подсылал на Рязань ревизии с предвзятыми мнениями*******

  • Примечания

    * Краткосрочные курсы по подготовке агитаторов (первоначально – в видах предвыборной кампании в Учредительное собрание) были впервые проведены городской организацией РСДРП(б) 5–6 ноября 1917 г. в рабочем клубе, действовавшем в «Доме свободы» (бывший дом губернатора, ныне – Музей истории молодёжного движения). Первыми лекциями, прочитанными курсантам 6 ноября, были: «Чему учит русская революция» С.П. Середы, «Из истории Всероссийской социал-демократической рабочей партии» М.И. Воронкова и «Аграрный вопрос с точки зрения социал-демократов» А.С. Сыромятникова (Борьба за установление и укрепление Советской власти в Рязанской губернии (1917–1920 гг.) / Сост. М.Ф. Кравченко, А.М. Сторожева. Рязань, 1957. С. 131).9 октября 1918 г. городским комитетом РКП(б) было принято решение проводить курсы на регулярной основе. «Постановили: Желательно, чтобы курсы были месячные, по 6 ч<асов> в день, днём от 11 до 2 час<ов>, вечером от 6 до 9 ч<асов>. Не предрешая вопроса об освобождении слушателей курсов от работ, поручить тов. Миронову выяснить о возможности такового освобождения» (ГАРО. Ф. П-220. Оп. 1. Д. 1. Л. 18). 28 октября горком постановил очередное собрание городской партийной группы «устроить совместно с открытием политических курсов. Порядок дня следующий: 1) открытие политических курсов; выступит тов. Сыромятников; 2) Доклад заведующего отделом народного просвещения тов. Воронкова» (Там же. Л. 21–21 об.).

    ** Смидович Пётр Гермогенович (1874–1935) – советский партийный и государственный деятель. Троюродный брат писателя В.В. Вересаева. Член РСДРП с 1898 г. С 1902 г. – агент «Искры». Участник Декабрьского вооружённого восстания 1905 г. в Москве. В 1906–1908 гг. – член Московского окружного и городского комитета РСДРП. В октябре 1917 г. – член Московского ВРК. С 13 марта по 12 октября 1918 г. – председатель Моссовета. В 1918–1920 гг. – председатель Московского губернского СНХ. С 1924 г. – председатель Комитета содействия народностям северных окраин при ЦИК СССР. C 1927 г. возглавлял Центральное бюро краеведения. С 1933 г. возглавлял Комитет по заповедникам при Президиуме ВЦИК.

    *** «Слушали: 3. Телеграмму НарКомВнуДел за № 13199/2700 о взаимоотношениях ГубИсполКомов с ГорИсполКомами. Постановили: а) Означенный вопрос впредь до обсуждения его в Городском Совете Раб. Деп. снять с очереди; б) Вторично внести вопрос на обсуждение ГубИсполКома в следующем заседании, имеющем состояться в четверг; в) Запросить НарКомВнуДел о спешности поднятого вопроса» (ГАРО. Ф. Р-4. Оп. 1. Д. 24. Л. 132–132 об.).

    **** «Слушали: 5. Вопрос о снятии колоколов в связи с кулацким восстанием. Постановили: а) Просить Ц.И.К. издать декрет о снятии колоколов для использования меди, для нужд верующих оставить по одному колоколу на колокольню; б) Поручить Президиуму ГубИсполКома обосновать означенную просьбу в Ц.И.К.Слушали: 6. Вопрос об издании приказа Уездным Чрезвыч<айным> Комиссиям и ИсполКомам о недопустимости расстрелов и самосудов без санкции Губернской Чрезвыч<айной> Комиссии и Губерн<ии>. Постановили: Издать от ГубИсполКом соответствующий приказ» (Там же. Л. 132 об.).

    ***** Потёмкин Иван Евстратьевич – советский партийный и государственный деятель. До революции – учитель в Егорьевском уезде, автор ряда публикаций (обзоров педагогической литературы и др.) в «Вестнике Рязанского губернского земства». Член РСДРП с 1907 г. 22 октября 1917 г. избран гласным Егорьевской городской думы, 3 ноября – её секретарём. С 14 мая 1918 г. – член Рязанского губисполкома, секретарь его президиума. С 8 июля – ответственный редактор «Известий Рязанского совета рабочих депутатов». С 18 июля по 3 октября – заведующий отделом управления, одновременно до 21 августа возглавлял Рязанскую губернскую ЧК. С 27 июля – член губкома РКП(б). 22 октября 1918 г. откомандирован в распоряжение НКВД. В 1919 г. – снова в Рязани: работал в губернском совете профсоюзов. В 1920 г. – заведующий информационно-инструкторским подотделом Омского губкома. В 1921 г. – ответственный секретарь Омского уездного и городского комитетов РКП(б). В январе-апреле 1922 г. – ответственный секретарь Омского губкома партии. Не пожелал подчиниться директиве ЦК РКП(б) об отзыве его с группой омских партийно-советских работников. 2 июня 1922 г. исключён из РКП(б). Автор пьесы (совместно с Белопольским) «Фабрика человечества», отвергнутой издательством «Художественная литература». (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 7447).

    ****** И.Е. Потёмкин представлял егорьевскую большевистскую группировку, чьей идеологической тенденцией были левизна, апология революционного насилия, «твёрдая линия» военного коммунизма, непримиримость к «соглашателям», интеллигентским колебаниям. С фигурой Потёмкина был связан первый рязанский внутрибольшевистский конфликт, обозначившийся в противостоянии губкома и губисполкома летом-осенью 1918 г.

.