Все записи
09:10  /  26.10.14

5109просмотров

Memento. Минск, 26.10.1941 г.

+T -
Поделиться:

 

Было воскресенье. Утром из ворот Минской городской тюрьмы, что на улице Володарского, вывели 12 человек и разбили на четыре группы, каждую из которых составили двое мужчин и одна женщина. Женщинам повесили на шеи большие фанерные щиты с надписью на русском и немецком языках: «Мы – партизаны, стрелявшие по германским солдатам» (на одном щите «soldaten» было переведено как «войскам»), после чего каждую группу в сопровождении трёх рот 2-го вспомогательного батальона и рвущихся с поводков овчарок, провели по улицам к четырём назначенным для публичной казни точкам: скверу у Дома офицеров, улице Карла Маркса, площади Свободы, Дрожжевому заводу на улице Ворошилова.

Педантичная разработанность ритуала экзекуции, её образцово-показательный характер, издевательская учтивость, с которой главная роль отдана слабому полу (идти во главе процессии со щитом на груди и право первой надеть на шею петлю – «bitte, frau»), забота о запечатлении казни фотографом – выдаёт, во-первых, эстетические, если так можно выразиться, пристрастия организаторов, а во-вторых, их доходящую до вальяжности уверенность в себе: Москва вот-вот падёт, война выиграна, поэтому можно себе позволить такие помпезные излишества, когда речь идёт об умерщвлении десятка с небольшим людей. Потом-то второпях, без всяких фотографов и барабанного боя будут уничтожаться не десятки, не сотни, и даже не тысячи – сотни тысяч, навсегда оставшихся безымянными и безликими. На счету одного лишь 2-го вспомогательного батальона майора А.Импулявичюса окажется 46 тысяч жертв, однако история остановит свой выбор на тех двенадцати, сохранит и укрупнит их лица.

 Фотографии, сделанные в этот и, вероятно, следующие два дня, пока вечером 28 октября немцы не снимут с виселиц тела, увидят миллионы глаз во всех частях света. Впрочем, широко известными окажутся только несколько снимков, всего же их около 40 – по меньшей мере! До сих пор из архивохранилищ, а, возможно, и частных коллекций, всплывают в Интернете неизвестные ранее кадры той давней трагедии. Вероятно, это самая визуально задокументированная экзекуция Второй мировой войны.

Первые фотографии цикла, найденные при освобождении Минска, были опубликованы 11 августа 1944 г. в «Комсомольской правде» вместе со статьёй К.Тренёва «Утехи палача» – варварски заретушированные, чтобы подогнать изображения под требования тогдашней полиграфии. Причём ретушёр, похоже, работал с подлинниками и их, по сути, загубил.

 К счастью, остались другие позитивы, которые фигурировали потом на Нюрнбергском процессе, вошли в фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Благодаря этим фотографиям стала широко известной и издевательская формулировка: «Мы – партизаны, стрелявшие по германским войскам», родившаяся явно не в порядке импровизации, а спущенная из тех сфер, где определялась сама карательная стратегия оккупантов. Надпись несёт одновременно позорящий и информирующий характер. Во-первых, она преподносится как прямая речь осуждённых, навязывая им признание, раскаяние и будто бы согласие с приговором. Во-вторых, она призвана объяснить населению, почему эти партизаны плохи и заслуживают самой жестокой кары. Они нарушают правила ведения войны: они не носят военной формы, не противостоят противнику в честном бою, а стреляют ему в спину.

На самом же деле, никто из минчан, казнённых 26 октября 1941 г. не стрелял по «германским войскам». Их деятельность носила сугубо гуманитарный, как сейчас бы сказали, характер: они вызволяли раненых красноармейских командиров, содержащихся немцами в госпитале в здании Политехнического института, снабжали беглецов документами, переодевали в гражданскую одежду и выводили из города. Таким образом, для первой в истории оккупированного Минска публичной казни фашисты выбрали первых, кто попался им в руки. Разумеется, «стрельбы по германским войскам» будет в Белоруссии предостаточно, взлетит на воздух гитлеровский наместник Кубе, ответные репрессии оккупантов примут масштабы леденящих душу гекатомб, но сделаться символами «партизан, стрелявших по германским войскам» выпадет четырём хрупким женщинам, ни одного такого выстрела не успевшим сделать. Тем самым организаторы экзекуции, во-первых, обнажают лживость повода для расправы, которая им нужна сама по себе, а не как торжество «справедливости», во-вторых, дают понять: гуманитарное сопротивление для террористического режима равносильно вооружённому. Полная покорность или смерть – вот девиз фашистского оккупационного режима. Впрочем, у евреев и такого выбора не будет: полная покорность всё равно влечёт за собой смерть.

 Культработница 3-й Минской горбольницы Ольга Щербацевич пошла наперекор этому распорядку. Что двигало этой женщиной, у которой в 1937 г. репрессировали мужа? Понимала ли она, что подвергает смертельному риску себя, своего несовершеннолетнего сына, своих братьев Петра и Ивана, семью своей младшей сестры Надежды Янушкевич, своих соседей по дому № 47 на улице Коммунистической, которых она вовлекла в организацию побега из лазарета нескольких пленных советских командиров, вместе с которыми потом пыталась уйти из города – либо за линию фронта, либо к партизанам?

В стихийно сложившейся подпольной группе Ольги Щербацевич состоял 21 человек. Всех их выдал тот, кого они пытались спасти – техник-интендант 2-го ранга Борис Рудзянко. Он попал в руки немцев в 25 километрах от Минска, в составе группы, которую выводил из города Владлен, сын Ольги. Чтобы избежать расстрела, Рудзянко выложил всё, что знал. Тем самым он продлил себе жизнь ещё на десять лет, но потерял свободу выбора. Сделавшись штатным агентом немецкой контрразведки и провокатором, сумев в 1942 г. провалить подпольный минский горком, он уже не мог повернуть назад. В сериале В. Четверикова «Руины стреляют» (1970) Бориса Рудзянко играет Антанас Шурна, и играет потрясающе. (К сожалению, замечательный литовский актёр, которого у нас успели позабыть, 19 мая этого года ушёл из жизни).

Таким ли был Рудзянко на самом деле – мы никогда не узнаем, но глаза Шурны в которых навсегда застыло отчаяние, глаза человека, потерявшего самого себя, забыть невозможно. 

Серия арестов прошла около 14 октября 1941 г. Всех допрашивали с пристрастием; на глазах у Надежды Янушкевич выбросили из окна её грудного ребёнка. После такого смерть воспринимается как избавление.

Надежде, или как её звали близкие, Дине, выпало оказаться в одной группе смертников с братом Петром. Третьим был политрук-танкист Леонид Зорин, родом из Горького; после неудачной попытки прорваться через немецкие кордоны он вернулся в Минск и попал в облаву. Янушкевичей и Зорина повесили на старом дереве в парке на улице Карла Маркса. На фотографиях видно, что лицо Дины в синяках от побоев.

 О другой группе известно больше всего благодаря нескольким поразительным кадрам, которыми очень гордился сделавший их литовский фотограф (он, кстати, благополучно пережил войну),  документальному фильму Виталия Четверикова "Казнён в 41-м" (1967) и повести Льва Аркадьева и Ады Дихтярь «Неизвестная» (1985). Долгие споры (не без антисемитского подтекста), кто же был повешен на воротах дрожжевого завода вместе с 40-летним Кириллом Трусом и 15-летним Владленом Щербацевичем, сыном Ольги, завершились заменой в 2008 г. на мемориальной доске слова «неизвестная» на имя 17-летней Маши Брускиной. Последним актом сопротивления Маши, уже стоявшей на табуретке, стало нежелание повернуться лицом к фотографу.

 Третьей виселицей стал каркас недостроенного забора в сквере перед Домом офицеров. Там было сделано больше всего фотографий с разных ракурсов; все - уже после того как казнь совершилась, но зрители ещё не разошлись. На дальнем плане можно разглядеть фигуры людей, спешащих присоединиться к толпе. Фотограф (возможно, их было несколько) явно привлекает к себе внимание, некоторые люди смотрят в объектив, но – получается – что и на нас. Это внезапное соприкосновение взглядов придаёт пожелтевшим снимкам такую пронзительную достоверность, как будто бы запечатлённая на них трагедия 73-летней давности разворачивается здесь и сейчас.

 Главной персоной третьей группы была Ольга Щербацевич. Умиравшая одновременно с сыном, братом и сестрой. но отделённая от них, она должна была испить свою чашу до дна. Во время казни Ольга сорвалась с виселицы из-за развязавшейся верёвки и была повешена вторично.  

 Рядом с Ольгой повис Николай Кузнецов, муж Дины; лишь имя третьего казнённого, в военной форме, по сей день не установлено. 

 А вот из четвёртой группы, чей путь закончился на Советской площади у Дома физкультуры, мы знаем лишь Лену Островскую. Здесь виселицей оказалась перекладина анкерного столба. То ли палачи очень торопились, то ли сознательно стремились продлить агонию осуждённой, но петля оказалась затянутой у Островской под подбородком, заставив голову резко откинуться назад. Из-за этого на большинстве фотографий увидеть лицо Островской нельзя.

В этом есть какая-то горькая несправедливость; Лене и так повезло меньше всех – долгое время её не могли идентифицировать, принимали за «Зину, зубного врача»; остаются неизвестными её отчество, возраст. Вероятно, раз во всех воспоминаниях она фигурирует под уменьшительным именем, Лена была молода. Соседка Щербацевичей, Островская до войны работала в ателье. В операции по спасению военнопленных её роль была значительной: шила для беглецов гражданскую одежду, прятала их в своей квартире – в том числе, Бориса Рудзянко, её же и выдавшего.

Совсем недавно музей «Яд Вашем» обнародовал сделанную сразу же после экзекуции фотографию, где различимы черты лица Островской и где мы видим толпу очевидцев казни. Какой-то мордоворот даже ухмыляется; много детей.

 26 октября 1941 года в Минске моросил дождь; повешенным же не дано спрятаться от непогоды, поэтому намокшая одежда, чем дальше, тем больше прилипает к телам. Зато дождь постепенно смоет с их сапог грязь, по которой смертникам пришлось делать свои последние шаги. Месить её и дальше – удел тех, кто стоит в толпе у виселицы. А через некоторое время дождевые капли сменятся снежинками.

Москва в этот «скучный, серый, дождливый день» (запись в дневнике М.И.Воронкова) отдыхала от налётов немецких бомбардировщиков.

Новости наших партнеров