Все записи
06:11  /  24.04.15

4507просмотров

Memento. Триест, 23.04.1944 г.

+T -
Поделиться:

 

70-летию победы итальянского народа над фашизмом посвящается

Великий фильм Роберто Росселини «Пайза» заканчивается потрясающей сценой – по оценке Джузеппе Феррары, тут «неореализм достигает своих высот: дальше идти уже некуда» (Феррара Д. Новое итальянское кино М., 1959. С. 93). Рождество 1944 года, четыре месяца до окончания войны; партизаны, преследуемые немцами, загнаны в болото, патроны кончились, спасения нет; они схвачены и лежат на земле связанные, в ожидании смерти, тихо переговариваясь: «Дома так никогда и не узнают, что со мной случилось…» Немцы не тратят на них пуль: они просто сбрасывают связанных партизан с лодки в реку По. В рассветном полумраке тела с глухим всплеском падают в воду.

Безвестная гибель, потом забвение – что может быть хуже? Но ведь на войне это не исключение, а правило. В противовес этому, жертвам публичных казней суждена, можно сказать, лучшая участь: на миру и смерть красна; её хотя бы увидят и запомнят. Бывает, что и сфотографируют.  И если плёнки или позитивы  через сито обстоятельств, в которых неизбежно утрачивается большая часть информации, пробьются – уцелеют, будут найдены и обнародованы, то это окажется неким посмертным воздаянием казнённым. Но тут возникает другая опасность: то, что было уликой, вещественным доказательством на Нюрнбергском процессе, затем единицей хранения в архиве, впоследствии вливается в иллюстративный ряд, становится просто страшной картинкой, не привязанной к месту, времени, событию и конкретным человеческим историям.

Этот механизм повторного забвения всегда вызывал у меня внутренний протест, профессиональная же привычка не позволяла проходить мимо "белых пятен", часто оказывающихся не столько белыми, сколько просто стёршимися. Если есть возможность атрибутировать – надо атрибутировать. Так родился цикл моих публикаций на "Снобе" (эта - уже четвёртая), преследующих цель лишить анонимности кочующие по Интернету трагические фотографии – раз уж никто другой за это не взялся. Визуальная сила фотодокумента, запечатлевшего казнь, рождает чувство сопричастности; подсознательно хочется что-то сделать для людей, вот уже 70 с лишним лет замурованных в "вечное мгновение" смерти. Но что мы можем сделать? Усилия памяти – только это нам подвластно.

Задача ясна – увидеть не тела на виселице, не мучеников вообще, а людей с именами и судьбами, как та четвёрка повешенных 18 августа 1944 г.  в Форли. Их знает вся Италия, они – национальные герои.

http://snob.ru/profile/28505/blog/79945

28 февраля 1942 г. в гетто в Бжезинах повесили десятерых – нам известно восемь имён, а кинокамера запечатлела даже их последние шаги.

http://snob.ru/profile/28505/blog/88710

Из двенадцати казнённых в Минске 26 октября 1941 г. неизвестными остаются трое; о девяти прочих написано и снято много.

http://snob.ru/profile/28505/blog/82785

Во всех перечисленных случаях память побеждает забвение. Но если на виселице оказываются пятьдесят человек, сливающихся на фотографиях почти что в общее пятно – как быть с индивидуализацией? Неужто тут уже начинается "статистика"?..

Итак, Триест, 23 апреля 1944 года.

Портовый город на Адриатике, после распада Австро-Венгрии вошедший (с 1920 г.) в состав Италии, но продолжавший оставаться многонациональным городом на стыке романского, германского и славянского миров. 25 % населения Триеста составляли словенцы, много было смешанных семей.

После свержения Муссолини Триест в сентябре 1943 г. вместе с провинциями Горицей, Любляной и Удине был оккупирован немцами, образовавшими здесь Оперативную зону Адриатического побережьяHSSPF Adriatisches Kustenland. Формально эта территория входила в состав фашистской Итальянской социальной республики (Сало), но подлинными хозяевами являлись СС и вермахт. Уже 9 октября 1943 г. нацисты провели в Триесте первую облаву на евреев, а 20 января 1944 г. схватили стариков и больных, находившихся в общинном доме призрения. Всего из Триеста было депортировано 710 евреев; близ города с 4 апреля 1944 г. действовал единственный на территории Италии лагерь уничтожения.

Гражданскую администрацию HSSPF Adriatisches Kustenland возглавлял верховный комиссар Фридрих Райнер, обергруппенфюрер СС, гауляйтер Каринтии, счастливый отец восьмерых детей. Не меньшей властью обладал командующий всеми военными силами Адриатического побережья, генерал горнострелковых войск Людвиг Кюблер, сторонник драконовских мер, ещё на Восточном фронте в 1941 г. предлагавший в отместку за 19 немецких солдат, убитых партизанами, расстрелять всех взятых в плен советских генералов. 

Оккупантам противостояло партизанское движение, имевшее в зоне HSSPF Adriatisches Kustenland интернациональный характер. Соглашение между итальянским Национальным комитетом освобождения и Народным фронтом освобождения Словении, решение отложить до победы над общим врагом территориальный вопрос, обострявший между двумя мировыми войнами итало-югославские отношения, координация действий гарибальдийских бригад и югославских партизан было несомненной заслугой представителей итальянской компартии Луиджи Фраусина (1898-1944) и Винченцо Джиганте (1901-1944). Они же создали и первые группы патриотического действия (ГАП) в Триесте и Монфальконе.

Луиджи Фраусин                                                                              Винченцо Джиганте                                                   

Единение всех антифашистских сил было одной из причин, по которой справиться с партизанским движением немцы не могли. С 1 января по 15 февраля 1944 г. было зафиксировано 181 нападение на вермахт, унёсшее жизни полтысячи солдат и троих командиров. На вылазки партизан оккупанты отвечали жестокими карательными акциями. Но и в их ряду выделяется экзекуция 23 апреля 1944 г. Шокирует уже диссонанс способа казни (повешение), и числа казнённых (51). 

Расстрел, особенно массовый – в сущности, не казнь, а убийство, требующее скорейшего сокрытия следов кровавого преступления. Повешение – именно казнь, ибо предполагает публичность, демонстративность и назидательность: палачи запугивают толпу, но при этом красуются и утверждают своё право казнить. Без этого виселица теряет смысл: чересчур сложное приспособление, когда идёт речь о простом умерщвлении человеческого существа. В силу этого повешение оказывается своего рода привилегией, уделом немногих – расстреливают сотнями, вешают единицами. И чтобы повесить разом полсотни человек нужно иметь палаческий размах, особый вкус к злодейству.

Таковым обладал высший руководитель СС и полиции HSSPF Adriatisches Kustenland, группенфюрер СС Одило Глобочник. К этому субъекту меньше всего применимо выражение «банальность зла», как охарактеризовала Ханна Арендт другого организатора Холокоста – Адольфа Эйхмана. Если Эйхман и был безликим чиновником, перекладывавшим бумажки, то о Глобочнике в партийной характеристике  отмечалось: «безрассудство и ухарство приводят его часто к нарушению установленных границ даже в рамках эсэсовского ордена».

Уроженец Триеста, имевший словенские корни, член НСДАП с 1 января 1931 г., Одило Лотарио Глобочник был продуктом того же австрийского нацистского котла, что и его приятели Эрнст Кальтенбруннер и Отто Скорцени. Все они отличились в ходе Аншлюса, после чего 22 мая 1938 года Глобочник был назначен первым гауляйтером Вены. 

В преследованиях евреев Глобочник проявил себя не только завзятым антисемитом, но и не знающим удержу  грабителем, так что 30 января 1939 г. его обвинили в валютных махинациях и перевели в эсэсовские войска.  1 ноября 1939 г. Гиммлер назначил бригаденфюрера СС Одило Глобочника комендантом полиции при шефе Люблинского округа. Одновременно с 17 июля 1941 г.  по 31 января 1942 г.  Глобочник был личным представителем Гиммлера по созданию структуры управления СС и концлагерей на территории всей оккупированной Польши.  Это он руководил созданием лагерей смерти Белжец, Майданек, Собибор и Треблинка.

В проектировавшемся рейхскомиссариате Московия (Reichskommissariat Moskowien) Глобочник должен был возглавить Свердловский генералкомиссариат.

Когда в 1941 г. в Берлине было принято решение о физической ликвидации евреев на оккупированных территориях («операция Рейнхард»), уполномоченным по её выполнению и „обеспечению экономического эффекта“ был назначен Глобочник, завершивший свою карьеру в Польше уничтожением Варшавского  и Белостокского гетто. Преемник Глобочника в Люблине Якоб Шпоренберг утверждал на послевоенных допросах, что Глобочник имел приказ Гиммлера осуществить «окончательное решение» еврейского вопроса на территории всей Европы.  14 июля 1943 г. Гиммлер возвёл Глобочника в ранг статс-секретаря (в нацистской иерархии соответствовал первому заместителю рейхсминистра), а 30 ноября 1943 г. выразил ему признательность за «большие и единственные в своём роде заслуги перед немецким народом при выполнении „операции Рейнхард“». 

13 сентября 1943 г. Глобочник был назначен высшим руководителем СС и полиции  HSSPF Adriatisches Kustenland и прибыл в родной Триест. Вместе с ним перебралась и «команда Глобочника», отряд головорезов, выполнявший палаческие функции. 

21 апреля 1944 г. Глобочник, на совести которого только в Люблинском воеводстве было уже более миллиона жертв, отпраздновал своё 40-летие – молодой был, да ранний. На следующий день югославский партизан по кличке Михайло, под которой скрывался бежавший из плена лейтенант Советской армии, азербайджанец Мехти Гусейн-заде вместе с земляком Мирдаматом Сеидовым (партизанская кличка – Иван Русский)  взорвали “Deutsches Soldatenheim” (солдатский дом) в Триесте. При взрыве погибло пятеро немецких солдат. 

В далёком от исторических реалий фильме Тофика Таги-заде «На дальних берегах» (1958) эта диверсия показана мимоходом, на 9-й минуте.

Ссылка

Взрыв в центре Триеста не мог не омрачить юбиляру Глобочнику праздник; в последующих событиях видна рука мастера карательного дела. По крайней мере, без его ведома не мог быть отдан приказ – за каждого убитого немца повесить по десять томившихся в тюрьме Коронео политических заключённых и партизан, без скидки на пол и возраст. В ночь на 23 апреля «команда Глобочника» отобрала из числа узников 51 человека – итальянцев, словенцев, хорватов (позднее определили, что 15 из них были партизанами, а 36 - гражданскими лицами). Почему не 50 – неясно; то ли обсчитались, то ли и тут сказалось «ухарство» Глобочника – нам, мол, и лишнего повесить не жалко.

Юную партизанку Ондину Петеани (1925-2003), которой через три дня должно было исполниться 19, чудом миновал жребий децимации: из её камеры забрали трёх других женщин. Ондину ждали Освенцим и Равенсбрюк, но она и там сумела выжить, совершив 2 апреля 1945 г. побег. Предполагать, что её пощадили из-за юного возраста, не приходится, среди отобранных смертников был Джулио делла Гала, студент, которому предстояло умереть в день своего 18-летия. Возможно, он ещё успел увидеть рассвет солнца.

Рано утром осуждённых  доставили к палаццо Риттмайера на виа Карло Гега, 12 – теперь там консерватория, носящая имя Джузеппе Тартини. На фотографии это здание с левой стороны улицы, с балкона которого свисает флаг.

 Есть версия, что по дороге узников подтравливали выхлопными газами перевозивших их грузовиков (видимо, некий аналог душегубки), чтобы привести в полуобморочное состояние и лишить способности сопротивляться палачам. По другим данным, узники были в полном сознании и вели себя героически. Затем началась экзекуция. Партиями по пять человек их заставляли подняться по широкой лестнице внутреннего двора палаццо, накидывали петли, привязанные к балясинам окаймляющей лестницу мраморной балюстрады, и сталкивали в лестничный пролёт. Когда не осталось свободного места на баллюстраде, палачи принялись использовать в качестве виселиц окна, ниши, шкафы – всё, где только можно было закрепить верёвку.

К семи утра 23 августа палачи закончили свою работу. На пять суток, пока тела были доступны всеобщему обозрению, палаццо Риттмайер стало символом смерти, зловещей картинностью не уступающий «Виселичному дереву» из серии «Бедствия войны» Жака Калло.

 Пришедшие утром к тюрьме Коронео  с передачами родственники заключённых,  не получили от охранников вразумительного ответа. Тяжёлые предчувствия погнали  их в центр города, где в палаццо Риттмайер ждали гроздья повешенных тел. Матери Ондины Петеани сказали, что видели её дочь среди казнённых. Вне себя от ужаса, женщина кинулась к месту казни, но оказалось, что за Ондину приняли другую девушку.

Возможно, это была 24-летняя Зора Грмек.

Зора, или как её чаще называли, Зорка, появившаяся на свет 20 ноября 1919 г. в зажиточной фермерской семье, могла считаться "антифашисткой по рождению". Её отец, мать и братья играли заметную роль в подпольной организации словенцев и хорватов ТИГР (Триест, Истрия, Гориция и Риека), боровшейся против режима Муссолини ещё с 1920-х годов. Начиная с 1930 года отец Зорки и два её старших брата неоднократно арестовывались итальянской полицией. Один из братьев, Цирил Грмек (1905-1944), окружной секретарь Освободительного фронта, был в феврале 1944 г. схвачен гитлеровцами и 14 февраля расстрелян на горе Планина – теперь на этом месте находится мемориал.

Вскоре после Цирила арестовали и принадлежавшую к молодёжной группе организации ТИГР Зорку. Ей пришлось выдержать два месяца пыток в гестапо, прежде чем её имя выкликнули в числе других заложников и, как писал в своей книге "Мой триестинский адрес" (1948) классик словенской литературы Борис Пахор, пока "петля не затянула её белую шею на виа Гега".

Возможно, именно Зору Грмек мы и видим справа на фотографии, опубликованной в словенской газете "Приморски дневник" 24 апреля 1947 г., к 3-й годовщине казни. Впрочем, воспроизведение очень некачественное, смерть меняет лица и опознание принимает гадательный характер. Не исключено, что на обоих снимках Зора повёрнута – и уже навсегда – спиной к нам, а справа от неё – 23-летняя словенка Мария Турк, участница подпольной борьбы с 1942 года.

Судьбу Марии разделили два её брата – Франце и Йоже. 29-летний Франце был членом окружного комитета Освободительного Фронта под псевдонимом "Пивко". А Йоже исполнилось 18 лишь за 5 дней до гибели.

В ходе облав 3 марта вместе с семьёй Турк была арестована 32-летняя словенка Роза Бизьяк. Её дочь Максимилиана узнала о судьбе матери только в 1945 году, когда возвратившийся из концлагеря Дахау родственник передал ей чемоданчик с вещами, оставленный Розой в тюрьме Коронео.

В числе казнённых был и 22-летний радиотелеграфист Станислав (Станко) Турк, принадлежавший к боковой ветви рода, почему, вероятно,  его имя отсутствует в "осмртнице" – некрологе, подписанном членами семьи Турк и напечатанном в упоминавшемся выше номере газеты "Приморски дневник."

Из "осмртницы" явствует, что тела казнённых лежали тогда в братской могиле на кладбище при церкви св. Анны. Эксгумированы и перенесены, по католическому обычаю, в костницу церкви св. Анны останки лишь в 1960-е гг. – по одним данным в 1961, по другим – в 1965 г.

В том же номере "Приморского дневника" был приведён и список казнённых:

Как видим, имена даются в славянизированной форме и в ряде случаев значительно отличаются от аналогичного списка на итальянском, где, например, Йоже Турк именуется Giuseppe Turchi. Это обстоятельство затрудняет поиски, и так-то дающие скудные плоды: портреты и биографические сведения обнаруживаются в единичных случаях.

Так, 22-летний Венчеслав ("Венчета") Женко, который был секретарём районного комитета Освободительного фронта Словенского Приморья, стал жертвой предательства. Его арестовали рано утром 7 апреля у себя дома. Обыск результата не дал; немцы были любезны и даже позволили Венчеславу позавтракать перед тем как забрать с собой ("у нас к вам будет небольшой разговор"), в то время как конспиративные документы были спрятаны под дном детской коляски, в которой лежала маленькая племянница Венчеслава. 

По пути к нему присоединили ещё одного арестованного, 51-летнего фермера Антона Стегеля, которому, в отличие от Венчеты, не удалось утаить при обыске пишущую машинку, на которой печатались листовки. Но конец их ждал один.

Грек Марко Эфтимиади (1921-1944), живший до войны в Албании, был студентом факультета экономики и торговли Триестского университета, а с конца 1942 г. участвовал в антифашистском сопротивлении. По состоянию здоровья он не мог присоединиться к партизанам, действовавшим в горах, но состоял в подпольной коммунистической организации «Фронт молодёжи». Был арестован по доносу 1 марта 1944 г., стойко выдержал все допросы и пытки; повешен в числе последних.

В 1952 году Триестский университет, где учился Марко присвоил ему, гражданину Албании, павшему за свободу Италии, звание доктора экономики honoris causa.

Вслед за Эфтимиади арестовали принадлежавшую к той же организации учительницу Лауру Петракко Негрелли (1917-1944). Её схватили 19 апреля, а уже через четыре дня казнили. Её брата, 20-летнего Сильвано, ждала похожая судьба. 29 мая его повесили вместе с девятью товарищами близ железнодорожной станции Просекко.

Именами брата и сестры Петракко названа улица в Триесте. Но если вы захотите найти портрет Лауры в Интернете, то на сайте Ссылка наткнётесь на изображение… любовницы Муссолини Клары Петаччи!

 

Что сказать, судьба обошлась с Клареттой жестоко; вряд ли и она заслужила свой конец, а, тем более, посмертное надругательство на площади Лорето в Милане только из-за того, что оказалась рядом с Муссолини в роковой момент. Но стоявших при жизни по разные стороны баррикады не всегда объединяет даже смерть. Фотографий красотки Петаччи – великое множество, а  встретиться взглядом с Лаурой Петракко мы смогли только сегодня, через семь лет после публикации первой версии данной статьи и – по удивительному совпадению – в день 77-летия казни на виа Гега.

Лаура родилась 8 августа 1917 года. После завершения классической учебы она поступила на литературный факультет Падуанского университета. В 1939 году она вышла замуж и родила сына Джорджо, с которым продолжала жить в родительском доме, пока её муж, призванный в армию, воевал в Африке, где попал в плен. Вместе с братом Сильвано, также поступившим на химический факультет университета Падуи, Лаура включилась в антифашистскую молодежную борьбу, став членом отряда гапистов, возглавлявшегося коммунистов Серджо Чермели,  а также организации ′′Defesa della donna" ("Женская оборона′′). Дом Петракко в Триесте был местом антифашистстких встреч, сбора средств помощи жертвам репрессий, изготовления листовок и тайного склада оружия. Не удивительно, что ещё до свержения Муссолини брат и сестра Негрелли были объектом внимания полиции, но после немецкой оккупации Триеста их положение стало смертельно опасным.

Март-апрель 1944 г. ознаменовались для триестских гапистов чередой арестов, казней и смертей в бою. 9 марта арестовали Марко Эфтимиади, 10 апреля – юного Джулио Делла Гала, в неустановленный апрельский день – Сильвано, а 19 апреля – Лауру вместе с матерью, Марией Петракко. 21 апреля Лауру забрали на допрос и вернули в камеру 22-го, с тем чтобы 23-го увести уже навсегда. На фотографиях из палаццо Риттмайер она висит спиной, но подруги тогда же, в 1944-м, опознали её по свитеру, который она часто носила.

Мать Лауры и Сильвано, Мария Петракко, подала 12 сентября 1945 года жалобу на действия служащих итальянской фашистской полиции, как соучастников расправы с её детьми. Двое из них – Мараспин и Каролло – были арестованы и сначала приговорены к смертной казни, которая была заменена длительным тюремным заключением, сроки которого постоянно сокращались, пока в 1947 году с Каролло не были сняты вообще все обвинения; Мараспин же вышел на свободу в декабре 1950 г.

Странного увековечения удостоился Эдуардо Кавальяро (1913-1944), театральный актёр, уроженец сицилийского городка Роккалумера. Призванный на войну, он служил на военном корабле официантом, а после падения Муссолини и развала итальянской армии  вступил 8 ноября 1943 г. в гарибальдийскую бригаду "Триест". 30 марта 1944 г. его схватили. Как настоящий гапист, а не просто взятый на улице заложник, Кавальяро был искомой добычей гестаповцев; его судьба была предрешена. 

Родственники не знали о его гибели (матери Эдуардо, принёсшей в тюрьму Коронео смену белья, сказали, что Кавальяро отправили в Германию) и долго надеялись на возвращение. Лишь после окончания войны им рассказали страшную правду.

Но в 2002 г. власти коммуны Роккалумера поместили имя Кавальяро на мемориальной доске в одном ряду с погибшими во время войны чернорубашечниками. Это решение вызвало возмущение и протесты потомков партизанских семей.

После экзекуции в палаццо Риттмайера до освобождения Италии оставался ещё год, в течение которого кровь лилась рекой, а улицы Триеста снова видели повешенных.

24 августа 1944 г. были схвачены, подвергнуты жесточайшим пыткам и вскоре замучены Луиджи Фраусин и Винченцо Джиганте. Оба посмертно награждены Золотой медалью за воинскую доблесть – высшей наградой Италии. Их считают образцовыми фигурами Итальянского Сопротивления.

16 ноября 1944 г. после неудачной операции по захвату имущества и снаряжения на складах в словенском селе Витовле застрелился, окружённый немцами, Мехти Гусейн-заде. Перемешанные с легендами воспоминания о партизане по кличке "Михайло" приобрели актуальность после восстановления советско-югославских отношений. В 1957 г. М.Гусейн-заде был посмертно удостоен звания Героя Советского союза, в следующем году о нём был снят художественный фильм "На дальних берегах", а  в 1973 г. советскому лейтенанту и югославскому партизану установили памятник в Баку.

Триест пребывал под властью оккупантов до 1 мая 1945 г. Штаб немецкого гарнизона, боявшийся попасть в руки как итальянских, так и югославских партизан, сдался только 2 мая новозеландской дивизии, входившей в составе которой был батальон маори. Капитулировать перед новозеландцами – такое немецким воякам и во сне не могло присниться, но теперь они спасали свои жизни…

  

Генерал Кюблер и верховный комиссар Райнер были выданы югославам и в июле 1947 г. на процессе в Любляне приговорены за преступления против гражданского населения к смертной казни через повешение. А вот конец Глобочника оказался незаслуженно лёгким. Укрывшись в конце войны в компании других эсэсовцев в альпийском домике в Каринтии, он наслаждался горным воздухом до 31 мая 1945 г., а при аресте англичанами раскусил спрятанную во рту ампулу с цианидом.  Полагаю, он ни о чём не сожалел, и, тем более, не испытывал угрызений совести.

Так не получается ли, что палач остался в выигрыше – его проклинают, но помнят; он поглядывает на нас с ухмылкой с хорошего фотопортрета, а кого можно распознать на фотографиях от 23 апреля? Возможно, Йоже Турка и Венчеслава Женко – если это он, а не Марко Эфтимиади.

А остальные?  Ведь кроме Лауры Петракко, Марии Турк, Зоры Грмек и Розы Бизьяк была и пятая казнённая – 35-летняя триестинка Ирма Геат, но поиски её изображения не дали никаких результатов. О ней вообще нет никаких сведений, кроме даты рождения – 14 августа 1908 г., и рода занятий – домохозяйка. 

Список мучеников известен, но как вместить его в память? И нужно ли? Не то же ли это самое, что пытаться перебирать кости казнённых, сложенные в церкви святой Анны? Пускай мёртвые хоронят своих мертвецов? 

Сердце отторгает такого рода резоны. Принять их – значит  признать себя посторонним и обесценить братское чувство, которое странным образом объединило нас с этими людьми, жестоко умерщвлёнными когда-то и отвернувшими от нас свои лица. Невозможно примириться с бездной, поглощающей и человека, и следы его пребывания на земле. 

В эту бездну проваливается ныне и память о Второй мировой войне, как коллективная, так и индивидуальная, когда-то  скреплявшая поколения, потом разделившая их, а теперь удерживающаяся на предельно истончившихся связях, почти не окрашенных эмоциями. Конечно, в том, что по ступенькам той же самой лестницы, опираясь на перила той же самой баллюстрады каждый день поднимаются музыканты и слушатели, и перед их мысленными взорами не маячат призраки повешенных, было бы ханжеством усматривать кощунство. Нет, это возвращение к нормальности, о котором мечтал каждый из 76 тысяч погибших итальянских партизан. Назначение лестницы – быть лестницей, а не виселицей, назначение человека – жить. 

 Но у историка свой удел: пытаться ощупать бесплотное прошлое пальцами, увидеть и понять давно исчезнувших людей, не дать чувству превосходства над ними или  постмодернистскому безразличию захлестнуть себя. И если итогом наших сегодняшних поисков оказывается не вполне рациональное чувство вины и невыполненного долга перед Ирмой Геат, Джулио делла Гала и остальными, известными и забытыми, то это далеко не отрицательный результат.