Все записи
21:19  /  26.10.15

5394просмотра

Memento. Минск, 26.10.1941 г. (PostScriptum).

+T -
Поделиться:

 В статье, приуроченной к 73-летию первой публичной казни в оккупированном Минске, когда в четырёх точках города было одновременно повешено 12 подпольщиков ( Ссылка ) я писал, что более сорока сохранившихся фотографий делают это событие самой завизуализированной экзекуцией Второй мировой войны, а неизвестные ранее снимки продолжают всплывать из недр архивов и частных собраний. Прошедший с момента публикации год лишь подтвердил этот факт, увеличив корпус фотодокументов, запечатлевших минскую трагедию до 52-х.

Каждый новый снимок содержит дополнительную информацию, смена крупности планов и точек съёмки вовлекает в кадр новый фон, новые лица, конкретизирует топографию места. Всё это усиливает эффект присутствия; мы видим событие с такой стереоскопичностью, которая была недоступна непосредственным свидетелям казни. Создаётся странное ощущение: будто бы мы имеем дело с чем-то, совершившимся только что, ещё удерживающимся в колонках свежих новостей, и будто бы вездесущие СМИ продолжают поставлять нам всё новые и новые подробности.

Так, во Франции (!?) обнаружились две фотографии  казни Леонида Зорина, Надежды и Петра Янушкевичей в сквере на улице Карла Маркса . Особенно ценна первая, на которой мы видим осуждённых по пути к виселице –  до сих пор были известны только снимки последнего шествия другой группы:  Маши Брускиной, Кирилла Труса и Владлена Щербацевича. 

Собственно, это единственная фотография, запечатлевшая Зорина и Янушкевичей живыми и в этом её величайшая ценность. Все остальные известные снимки этой казни (их одиннадцать) фиксируют уже торжество палаческого ремесла.    

Почти одновременно всплыло из неизвестности несколько фотодокументов и в России.

28 мая 2015 г. на антикварном аукционе в Москве был продан лот из 5 подлинных фотографий (Ссылка)  с владельческими надписями на обороте: «Повешенные немцами в Гомеле. Получено из чехословацкого посольства ш-51 1/IV 47 13. Снимок отобран у военнопл<енного> Дитрих Иосифа».

Атрибуция оказалась неверной. На самом деле две фотографии из трёх, что мне удалось увидеть, тоже минского происхождения.

Уже знакомый нам сквер на улице Карла Маркса. Казнь свершилась.

На второй фотографии с московского аукциона –  Комаровская площадь, где 26 октября 1941 г. оборвалась жизнь Елены Островской и двух неизвестных. 

Когда фотографии такого качества (для размера оригиналов 9 х 12 его можно признать идеальным) – свои собственные истории начинают рассказывать детали.

Так, залитые водой колеи под виселицей означают, что вешали Лену и её товарищей с грузовика; тот, отъезжая, видимо, буксовал и грязь из под колёс хлестала по лишившимся опоры ногам смертников.

Обломанный край щита с хрестоматийной надписью "Мы партизаны, –  стрелявшие по германским солдатам" (тире в ненужном месте тоже очень характерно) свидетельствует, что сделан он был из картона или очень лёгкой фанеры. Именно поэтому, из-за постоянного соприкосновения с телом другого повешенного, щит переместился с груди Лены Островской за спину. А обломился, скорее всего, при попытке полицейских из 2-го вспомогательного батальона майора Импулявичюса (напомним, что именно на этот батальон, состоящий из литовских коллаборационистов, было возложено исполнение казни)  зафиксировать его в одном положении.

Кстати, палачей фотографии казни на Комаровке не запечатлели; лишь на одном плохого качества снимке виден быстро удаляющийся из под виселицы субъект в длинной шинели, глубоко надвинутой каске и с винтовкой за плечом; смазанное из-за быстрого движения и общей нечёткости изображения лицо приобрело гротескность. Он напоминает деловито снующих монстров с картин Босха.

Серия фотографий, сделанных у Дрожжевого завода, на воротах которого вешали Машу Брускину и её товарищей, дополнилась снимками с дальнего плана - практически одномоментными с тем, знаменитым на весь мир кадром, где офицер набрасывает петлю на шею юному Владлену Щербацевичу.

 

Поскольку один и тот же человек не способен одновременно находиться и за спинами толпы и впереди неё, становится окончательно ясным, что все снимки минской казни не могли принадлежать лишь каунасскому фотографу, который хвастался своим авторством перед журналисткой Адой Дихтярь (Ссылка)

Гитлеровские войска вторгались на чужую землю, вооружённые не только танками, пушками, авиацией, но и бытовыми достижениями немецкой техники. Это в Красной армии по наличию фотоаппарата можно было безошибочно опознать корреспондента. В вермахте же многие  солдаты и офицеры располагали собственными "Агфами" и "Лейками", а некоторые даже любительскими кинокамерами. Запретов на пользование личной фототехникой для запечатления фронтового быта и жизни оккупированных территорий от командования не исходило, поэтому немцы устремляли объективы направо и налево, фотографируя друг друга и всё, что казалось им интересным. Именно поэтому фотоателье оказались так востребованными в оккупированных городах. Например, фотомастерская фольксдойча Бориса Вернера проработала в Минске с 1941 г. по 1944 г.   Именно в ней лаборант Алексей Козловский отпечатал с немецких негативов и тайно сохранил до прихода советских войск ряд фотографий экзекуции 26.10.1941 г.

Но плёнок и позитивов было гораздо, гораздо больше. Затворы щёлкали и во время самих казней, и в следующие несколько дней, пока тела ещё висели.

Потому-то эти фотографии находили после войны и в Золингене, и в Глогау; потому попали они вместе с Йозефом Дитрихом в Чехословакию, а с неизвестным немецким военным – во Францию. При том, что сохраниться должна была, как подсказывают общие соображения, меньшая часть. 

Со времён первых, ещё военной поры публикаций минских фотографий в советской печати (К.Тренёв. Утехи палача // Комсомольская правда. 1944. 11 августа. С. 3. Ссылка) сложилась традиция истолковывать их как проявление садистских наклонностей фотографов (этой трактовке отдал дань и М.Ромм в "Обыкновенном фашизме"). Но тут, скорее, угадывается другое –  этнографическое любопытство помноженное на эмоциональную дистанцированность, с которой, например, австрийцы фотографировали в 1-ю мировую войну повешенных сербов и галичан, а русские офицеры в 1904-1905 гг. –  обезглавливание японских шпионов в Маньчжурии. 

Оборотной стороной этой безучастности, оберегающей душевное равновесие человека на войне, оказывается желание вообще отгородиться от неприятной и пугающей реальности, которую несут в себе фото- и кинодокументы, подобные минским. Разумеется, у человека есть право сказать: это страшно и я не хочу этого видеть. Однако, если в "не хочу видеть" можно поверить, то "потому что это страшно" –  неправда. По крайней мере, это неотрефлектированное объяснение, подмена мысли штампом. Фотографии, которые мы рассматриваем – жестокие, беспощадные, но могут ли они всерьёз испугать современного человека, живущего в информационном потоке, не перестающем сообщать нам о смертях, трагедиях, войнах и убийствах? Страшное сосуществует рядом с нами, однако мы привыкли к нему, как к проносящимся мимо автомобилям, каждый из которых – потенциальная угроза для жизни, но мысль об этом не нарушает душевного комфорта ни сидящих за рулём, ни переходящих через дорогу.

В фотографиях казней отторжение или смятение вызывает не запечатлённая на них смерть или человеческая жестокость, а нечто другое. Быть может – обыденность, которую усиливает онтологическая достоверность фотографии, с одинаковой безучастностью вбирающей  в кадр все случайные детали – постройки на заднем плане, деревья, падающие от них тени, лужи на земле?

Да, именно обыденность и легитимность "исключительной меры наказания". Ведь ситуация, когда один человек торжественно умерщвляет другого с явного или молчаливого согласия остальных, при умерщвлении присутствующих – совсем не исключительна; она воспроизводится на протяжении всей истории человечества. Невозможно сосчитать, сколько людей было казнено  –  миллионы? Десятки миллионов? А разве они были вылеплены из другого теста чем мы? По крайней мере, ни один из них не рождался на свет с предназначением окончить жизнь на эшафоте или у расстрельной стены, но в какой-то момент вдруг оказывался один на один с бездушной силой закона, злобой толпы или прихотью тирании. Пока смертная казнь существует, её тень лежит на каждом из нас. Но мысль, что если так поступили когда-то с кем-то, значит, могут поступить с каждым – слишком неприятна, поэтому она табуируется. Жизнь так прекрасна, зачем омрачать её?

В 1940 году "Беларусьфильм" выпустил фильм "Моя любовь" В.Корш-Саблина, очень популярный у тогдашних зрителей.

Ссылка

Когда я вижу на экране молодую Людмилу Смирнову и слышу песню И.Дунаевского, то думаю, что среди минчан, смотревших эту кинокартину перед войной, были, скорее всего, и Щербацевичи, и Янушкевичи, и Лена Островская, и Маша Брускина, но они не могли даже вообразить, что станется через год с ними и привычным миром, пусть и не столь благополучным и праздничным, как на экране, но их, их миром.

А вместе с этой мыслью приходит сопереживание и чувство какой-то личной утраты. Может, белорусские корни напоминают о себе? Любая общность, связанная этническим происхождением и территорией проживания пропитывается за столетия тончайшей, непрослеживаемой, но вполне реальной капиллярной сетью родства - "и никто, никто на свете нынче нам не поручится, что под тем плащём зелёным не скрывается твой брат".

Прошлое есть по определению то, что было до нас, а не с нами. Но оно пронизывает нас как реликтовое излучение, от которого не спрячешься ни в каком уголке Вселенной.

 

 

P.P.S. 26 октября 2019-го.  Хмурый, бессолнечный день – как тогда, 78 лет назад. 

Минская трагедия 1941-го всё дальше и всё ближе: вот уже 65 фотографий выявилось: 18 – с улицы Карла Маркса, 17 – из сквера у Дома офицеров, 15 – с Комаровской площади и столько же – с Дрожжевого завода. Нет сомнений, что предстоят и другие находки.  С ними давно пора работать как с полноценными документами, а не как с иллюстративным материалом, но точное местонахождение большинства неизвестно; они всплывают за рубежом в антикварной торговле и тут же вновь исчезают в частных коллекциях; их копии фигурируют в интернете в крайне низком качестве и часто не атрибутированы. Нет нужды говорить, что для нас это не просто раритеты и проявлять безразличие к их судьбе нельзя. Поэтому приходится вести целенаправленный и поиск и самому выкупать эти фотографии, когда это возможно.

Удаётся, увы, далеко не всегда, но всё же четыре неизвестных ранее снимка казни на Комаровской площади я держу сейчас в руках.

Два снимка с немного смазанным изображением сделаны при обилии зрителей, но по прошествии определённого времени после казни, о чём свидетельствует уже обломанный край  щита с надписью "Мы – партизаны...". Мы видим, что непогода разгулялась и одна фотография запечатлела как раз порыв ветра.

Две других фотографии сделаны при другом освещении и, соответственно, состоянии природы – вероятно, на следующий день.

Солнце всё-таки вышло из-за туч, но Елена Островская и двое неизвестных (до сих пор, 78 лет спустя, всё ещё неизвестных – вот как с этим мириться?) его уже не увидели.

P.P.P.S. 26 октября 2020 г. Неожиданно всё перестало быть только историей. В новостях о массовых протестах в Минске стал часто упоминаться Комаровский рынок – например, в связи с женским маршем 26 сентября. 

Я же добыл в этом году ещё одну неизвестную ранее фотографию с Комаровской площади – шестнадцатую. 

Видимо, как раз со старого Комаровского рынка возвращаются люди, проходящие мимо телеграфного столба, ставшего виселицей. Нынешний крытый рынок построен уже на новом месте, но всё в том же Советском районе, бывшей Комаровке, где провёл своё детство экс-председатель Верховного Совета Белорусской ССР Станислав Шушкевич. 

"Я видел повешенных – молодых, симпатичных, видел, как вешали, это было ужасно. Они долго висели, на них ещё были таблички – кого за что повесили. Расправы были жуткие, страх наводнил город..."

Шушкевичу было тогда шесть лет. Других свидетелей казни 26 октября 1941 г., скорее всего, уже и не осталось в живых, а молодёжь, выходившая на протестные акции против Лукашенко в августе-октябре 2020-го, про ту давнюю трагедию вряд ли особо наслышана. Но связь времён существует помимо чьей-то воли и, тем более, попыткам смысловых манипуляций, вроде стремления режима Лукашенко представить себя правопреемником Победы и хранителем памяти о ней, а протестующий народ объявить наследниками коллаборационистов.

Риторический вопрос: есть ли у Лукашенко и белорусского ОМОНа, стремящихся наводнить город страхом, хоть какое-то моральное право связывать себя с антифашистской традицией и, следовательно, апеллировать к святой памяти Ольги Шербацевич, Надежды Янушкевич, Маши Брускиной и Лены Островской. "Вина" последних состояла в том, что они посмели не подчиниться новому порядку – именно за это их жестоко, показательно умертвили, лицемерно приравняв ненасильственное сопротивление режиму к "стрельбе по германским войскам". 

Тот же безотказный (до определённого момента, разумеется) метод любой тирании – бесстыдство (не знающая границ пропагандистская лживость в сочетании с ошеломляюще свирепой реакцией на всякое проявление непокорства) – сегодня демонстрируют "батька" (вполне очевидно, что это не прозвище, а титул вознёсшегося выше закона вождя, аналогичный "фюреру", "дуче", "поглавнику" или "каудильо") и его присные. А если они никого публично не вешают, то не оттого, что мягкосердечнее гестаповцев; просто эффект по нынешним временам окажется противоположным. В антураже же осени 1941-го они бы и вешали, и фотографировались тут же, и вид на этих фотографиях имели бы очень довольный.

А вот девушки, выходящие на минские марши, встающие в цепи и подставляющие себя под дубинки полицаев – и есть моральные наследницы Лены Островской и Маши Брускиной, догадываются они об этом или нет.