Все записи
МОЙ ВЫБОР 00:03  /  30.08.14

6100просмотров

Историческая Дыра

+T -
Поделиться:

Гниющие стропила, поддерживаемые с концов столбами некогда белого цвета, надломились посередине, из-за чего в крыше образовалась зияющая дыра. Историческая Дыра. Дыра в мироздании в форме Истории.

(Арундати Рой. "Бог мелочей") 

1.

Я давно знал, что есть две Истории.

Одна - то, как было на самом деле. Другая - сюжеты о добре и зле, хороших и плохих, протагонистах и антагонистах, которые мы изучаем и обсуждаем, принимая за Историю.

"Вторая" история - родная сестра литературы. Их дедушка - миф, отец - сюжет, мать - драматургия. Ее отличие от сестры в том, что литература отделяет себя от реальности, а "вторая" история отождествляется с ней. Она замещает ее место в сознании.

Это замещение, если оно осознается, фигурирует в обиходе как "переписывание истории". Такое название предполагает, что "первая" история - история-реальность - гарантируется очевидцами, а "вторая" история - история-сюжет - сочиняется ангажированными писаками в угоду их заказчикам. Уходит поколение очевидцев - и "правда" улетучивается в небытие.

Здесь - сразу две ошибки:

1) Замещение реальности историей, правды вымыслом - не (только) акт сознательный, намеренный и ангажированный, но и (главным образом) бессознательный, стихийный и бескорыстный. Это - непрерывное коллективное мифотворчество, направляемое соцзаказом, но к нему несводимое.

2) Как уже ясно из п.1, очевидец вовсе не гарантирует "правды". Искомое замещение происходит, вопреки расхожему мнению, не при смене поколений, а синхронно реальности или с незначительным опозданием, незаметным для сознания. Разум чаще всего и не замечает, что реальность, состоявшаяся на его глазах, заместилась сюжетом.

Поэтому коллизия куда сложней, чем ее обиходная модель. В действительности она не персонифицирована: замещаются не люди относительно людей внутри общества, а паттерны относительно паттернов внутри сознания, и коллективного, и (позже) индивидуального. Здесь не очевидец противостоит лжецу (хотя бывает, конечно, и так), а паттерн реальности - паттерну истории, и их различие чаще всего недоступно рефлексии.

Происходит это потому, что описанное замещение совпадает с фундаментальными атрибутами сознания: обобщением, именованием, поиском сути и смысла. Оно отождествляется с ним, если рефлексия индивидуума не препятствует этому.

Главное отличие "второй" истории от "первой" - наделение людей, событий и явлений драматургическими статусами, которые могут быть только оценочными. Вне плюса и минуса, вне хороших и плохих нет сюжета как такового. Персоналии превращаются в персонажей, события - в завязки, кульминации и развязки.

Это наделение плюсом или минусом чаще всего и совпадает с актом синтеза, с нахождением сути и смысла, с присвоением имени. Суть и смысл явления, увиденного недавно - чтó в нем есть добро, а что есть зло. Построение бинарной оценочной модели здесь тождественно пониманию. Реальность превращается в сюжет.

Так делается история - "вторая" история. Ее коварство в том, что хорошие и плохие статусы присваиваются ее персонажам и явлениям не только сообразно их отражению в коллективном сознании, но и сообразно соцзаказу. Само отражение всегда им направлено. Хорошими и плохими в исторических сюжетах становятся так или иначе потому, что это кому-то выгодно.

В "первой" все иначе. Здесь нет этических персонификаций, а если они есть (Гитлер – почти абсолютное зло, мать Тереза - почти абсолютное добро) - это единичные исключения. "Первая" история - необъятная мешанина добра и зла. Она необъятна уже постольку, поскольку ни один человек (ну, почти) не может служить персонификацией добра или зла, смешанных в хаос уже внутри него. А общественный хаос, неизбежный при катаклизмах, составляющих вехи истории, усугубляет этот внутренний, индивидуальный хаос до полной неразличимости. Ну, и конечно, «если враг угонит у меня женщин и скот - это зло, а если я у него – это добро» (как сказал представитель племени мумба-юмба, отвечая на вопрос о природе добра и зла).

Другое отличие "второй" истории от "первой" в том, что "вторая" по умолчанию имеет дело только с результатом. Намерения и, соответственно, дистанция между ними и результатом не входят в ее измерение. "История", какой мы знаем ее - это история фактов; реальность, какой мы знаем ее - это реальность намерений. И они чаще всего бывают благими; а факты чаще всего ведут в ад. "Хотели, как лучше, а получилось, как всегда": языком Черномырдина в тот момент говорила сама История. Подлинная, "первая" история. "Вторая" по умолчанию не оперирует критериями КПД, эффективности, адекватности и т.п. - тем более, что для измерения этих величин чаще всего просто нет инструментов. "Первая" история - история неудач, возрастающих прямо пропорционально количеству задействованных в проекте людей и звеньев, ведущих к результату. Историей правит лажа, постфактум переодеваемая в сюжет. Переодетая, она перестает быть лажей: в сюжете живет только данность. Благие намерения обращаются в сюжете в коварные планы, в героическое сопротивление и во что угодно.

Соцзаказ и манипуляция всегда опережают это превращение. Фабулу сюжета, замещающего реальность, всегда задает выгода – уже постольку, поскольку любой исторический сюжет состоит из мифологем, которые были, есть и будут выгодны кому-либо самой своей структурой. Набор таких мифологем – конструктор истории – состоит из двух комплектов. В первый входят персоналии: защитник, завоеватель, заговорщик, флюгер, святой, антихрист и т.п.; во второй – явления: восстание, бунт, процветание, упадок, свобода, тирания и т.п. Каждая из таких мифологем инструментальна, каждая делает свой объект функцией относительно соцзаказа. Разумеется, каждую из мифологем можно привязать к любому объекту, вне зависимости от его качеств. Вопрос не в качестве, а в цене.

Связь исторического сюжета с выгодой вовсе не всегда прямая (такую перманентно прямую связь постулирует упрощенная модель «переписывания истории»). Напротив, чаще всего она спонтанна и не выражается в каком-либо намеренном договоре. Ангажированность сюжета потенциальна, она существует в самом сюжете, отражаясь в его мифологемах-функциях, как в тысячах зеркал, которые проецируют их функциональность в будущее, где они рано или поздно кому-нибудь пригодятся. Плоть исторического сюжета – мифологемы-функции – кричит: возьми, имей, пользуй меня!

Желающий иметь и пользовать находится всегда. Механизм использования функций исторического сюжета один: сюжет провозглашается правдой, за которую не жаль отдать ни денег, ни жизни. В руках у манипулятора – вожжи надежней любой кабалы, приращенные непосредственно к людским сердцам.

Трагический парадокс в том, что замещение «первой» истории «второй» неизбежно: оно не сводится ни к недобросовестности, ни к выгоде, а является атрибутом сознания (и коллективного, и – позже - индивидуального), которым уже, в свою очередь, с удовольствием пользуются и недобросовестность, и выгода. «Вторая» история – единственно возможная форма закрепления и существования информации о реальности: «первая» не записывается ни на какие носители. Память удерживает только сюжетную информацию. Мир для памяти и сознания – мир сюжетов; досюжетный мир – мир разрозненный, необобщенный, безымянный, неорганизованный личной пристрастностью, дающей имена всему и вся.

На самом деле эти имена даю не я, а коллективный фантом во мне – но он мимикрирует под базовые, коренные атрибуты моей идентичности. Я определяю себя в том числе через этот фантом. Я – это победа русских над фашизмом, я - единство великого русского мира, я – русский (или даже Русский, хоть это и неграмотно). Я – боротьба Бандери з москалями, я – незалежність України, я – українець (ба навіть Українець, хоч це так само неграмотно). Патриотизм и национализм – составляющие «второй» истории, вне ее невозможные, даже если я не знаю, кто такие Сталин и Бандера. Гражданская и национальная самоидентификация – часть меня, сделанная из «второй» истории. «Вторая» история – коллективная память человечества, необходимая ему, как воздух: это – инструмент не только фиксации прошлого, но и придания ему смысла. Литературного, сюр-реального смысла. Вне такого смысла коллективное прошлое невыносимо.

Парадокс науки «история» в том, что ангажированный историк плодит и культивирует «вторую» историю, а беспристрастный вынужден вечно выискивать крупицы «первой» в мутном осадке «второй», плодя в конечном итоге все ту же «вторую», пусть и очищенную от грубой ангажированности.

Какова связь «первой» истории со «второй»? Каков процент «первой», остающийся во «второй»? Насколько адекватно «вторая» отражает «первую»?

Де факто – во всякой ситуации по-всякому. А по сути – никак. Мера адекватности такого отражения зависит не от объективных показателей (мера пользы/вреда персоналий и явлений), а от интерсубъективных (мера предпочтительности их статусов в коллективном сознании, мера их выгоды манипулятору, мера их согласованности с мифологической предысторией). Великие преступления здесь – не повод для осуждения (идеализация Сталина и ОУН в рамках этики добра); великие благодеяния здесь – не повод для благодарности (безусловный пиар-проигрыш всех великих филантропов всем великим негодяям, исключая мать Терезу, которой удалось закрепиться в медиапространстве благодаря своему случайному прорыву в «большую политику»). История – «вторая» история - принципиально необъективна, и это не атрибут ее, а предикат.

Потенциальная ангажированность исторических сюжетов неизбежно приводит к их конфликтам, а те, в свою очередь, – к конфликтам идеологий, правд, патриотизмов и, в конечном итоге, людей и стран.

Это естественно: в каждом сюжете есть враги, а добро, как мы помним, – это если я у врага, а зло – если он у меня.

2.

Все это я знал давно. Но одно дело – знать, и совсем другое – видеть, как на твоих глазах проделывается дыра в стабильном, устоявшемся мироздании, - «дыра в форме Истории».

На моих глазах то, что я видел, замещалось новым мифом, составленным из все тех же потрепанных кубиков потрепанного конструктора. Замещалось не только вокруг меня, но и усердно хотело заместиться в моей собственной голове, несмотря на все мои протесты. Война двух историй во мне сотворила великую кашу у меня в голове, и я сам не понимаю, что в ней – от «первой» истории, а что – от «второй».

Во мне жива память наблюдений. Я помню досужие пересуды в троллейбусах – «а ці придурки ще сидять на Майдані. Коли вже ім надоїсть?». Помню страх и недоумение, рожденные первыми побоищами: "Как? У нас? В Киеве?.." Стабильность казалась безусловной, побоища – невозможными, нарочитыми, как розыгрыш. Первые раненые были кошмаром, первые убитые не умещались в реальность. Помню атмосферу страха и недоумения, царящую на улицах - когда прохожие смотрели друг на друга с вопросом во взгляде: "как же это так, а? Что же это делается? Ты, случаем, не из этих"?

Откуда взялсь эти, никто не понимал. Видно было, что это почти исключительно молодежь - но почему-то казалось, что "обычная", "привычная" молодежь не такая. Глубинное недоверие к политике и публичным действам остраняло любой политический энтузиазм, обособляя энтузиастов в группу этих. "Он большой оригинал. Он на Майдан ходит. Он из этих" - звучало на обсуждениях консерваторских экзаменов. - "А, тогда понятно, откуда такое качество игры..."

Этих было, тем не менее, немало, хоть мой круг общения тогда никак не пересекался с ними. Видно было, что эти совпадают по социотипу, по поведению, по самоопределению с другими этими - кричащими "Динамо - чемпион!", "Французы - гандоны!", трубящими в гуделки, орущими в ночные окна. Видно было, что оба прорыва массовой энергии имеют общую природу. Обыватель сторонился их и там, и здесь.

Чужим выглядело для обывателя не только поведение этих, но и их идеология. Недоверие к политике остраняло агрессивный национализм настолько, что марширующие под черными знаменами казались статистами кино.

Обыватель сторонился не только националистов, но и «титушек» - гипотетических провокаторов Януковича. Никто не понимал, кто такие «титушки», чем они отличаются от этих – и их вместе с ними тоже записывали в эти. В "новых" людей. Тем более, что и те, и другие выглядели одинаково.

Я помню, как мало-помалу, постепенно кровь и жертвы меняли отношение к этим. Вначале были эти – и все остальные. Но с какого-то неразличимого момента этих уже не было: кровь вызвала сочувствие, сочувствие убрало дистанцию. На Майдан вышли все - или почти все. Отсюда пошел ток массового мифотворчества: "раз эти отдали за свою идею жизни - значит, в ней, идее, что-то есть". Произошло разрастание узкой идеологии до общенациональных масштабов: "Украина" националистов вдруг совпала с реальной Украиной. "Слава Україні - Героям слава!" кричали все повсеместно: эта формула переросла славу Бандере и ОУН и приобрела прямое значение. Отсюда, из крови Майдана, вырос миф о нем, ставший Историей.

Наиболее действенный его компонент - сакрализация "Небесной сотни". В самом этом меме есть указание на то, что все погибшие связаны с боевыми организациями, разделенными на "сотни". В действительности это не так: большинство погибших погибло от пуль снайперов, убивавших в основном не бойцов на передовой, а пассивных участников и прохожих в тылу. Гибель "Небесной сотни" не была массовым подвигом во имя Украины, как провозгласила "вторая" история. Гибель "Небесной сотни" была массовой бойней, смешанной, как минимум, из трех компонентов:

- бои вооруженных боевиков-националистов с правительственными войсками;

- участие в боях добровольцев-сочувствующих;

- массовый расстрел, устроенный снайперами.

Я помню, как стремительно складывался миф о Майдане. Он гласил, что Янукович предал народную мечту о Европе, отложив подписание соглашения о евроинтеграции. И тогда оскорбленный народ восстал. Это восстание было мирным, но Янукович жестоко подавил его. Народ вынужден был защищаться, чтобы отстоять свои права, и ценой жизней «Небесной сотни» отстоял их.

В действительности народная мечта о Европе никоим образом не стоила ничьей жизни. Она никоим образом не равнялась всей нации. Это были политические предпочтения определенной (значительной) группы людей, не более того.

В действительности Янукович не отказывался от евроинтеграции, а приостановил ее, поскольку соглашение в его домайданном виде было жестокой кабалой для Украины.

В действительности «восстание» было организовано украинской оппозицией, обратившейся за помощью к боевикам-националистам.

В действительности миф о предательстве Януковича был успешным PR-концептом оппозиции.

В действительности стихийное приращение сочувствующих к боевому ядру Майдана возрастало прямо пропорционально росту статуса мифа о Майдане. 30 ноября там была лишь малая часть позднейшего, стихийного, народного Майдана.

В действительности «восстание» с самого начала не было мирным.

В действительности в нем с самого начала участвовали люди, специально подготовленные к уличному бою.

В действительности подавление «восстания» было ответным, а не инициативным.

В действительности вероятность подчинения Януковичу снайперов, расстрелявших «Небесную сотню», приближается к нулю: именно этот расстрел был настолько невыгоден ему, что должен был привести – и привел – к полному его краху.

В основу мифа о Майдане, уже окостеневшего в Истории, легла PR-схема оппозиции. Она сразу оказалась эффективной, поскольку опередила на один ход Януковича, не продумавшего PR-подкрепление паузы в евроинтеграции. Янукович, проиграв конкуренту целевую группу, раз и навсегда оказался позади. Националистическая идеология связана с этим мифом лишь постольку, поскольку националисты были боевой силой оппозиции. Сам сюжет этого мифа имеет иные корни: это давняя, родная до боли мифологема о народном восстании против тирана, втертая в коллективное бессознательное советским прошлым.

Потому эта реклама и была столь эффективна. Делать в Украине ставку на Бандеру – все равно, что задействовать образ Геббельса в рекламе для Израиля. Бандера приплелся к рекламному концепту оппозиции, как 25-й кадр: его проглотили вместе с концептом – и как-то само собой получилось, что обязательно надо кричать «Слава Україні – Героям слава», зиговать, изображать солидарность, когда колонна под черными знаменами марширует мимо, - иначе ты не передовой, не патриот, не с «Небесной сотней». Не наш.

Эта стыдливое, непроговариваемое «потому что так надо» напоминало мне поведение атеистов в храме.

3.

Я помню, как разговоры о Майдане с моими друзьями-россиянами ничем не выделялись из всех прочих наших разговоров: мы понимали друг друга так же, как и прежде.

Я помню, когда случилась перемена, уничтожившая вначале согласие, а затем и любую возможность какого-либо понимания: когда в игру открыто вступила Россия.

В этом нет ничего удивительного: до начала российской экспансии в Украину мои мысли о происходящем ложились на российское «мы у врага», а после – на «враг у нас».

За шовинизацией России я наблюдаю уже давно. И 15 лет назад, и 8, и 4 года назад, и 2 большинство россиян встречало меня вопросом - «почему вы отделились? Зачем вам эта незалежность?» Мне, гражданину Украины, в России (реальной и сетевой) резали глаз две вещи, к которым я не привык, как марроканец не привык к снегу:

  1. Обилие полицейских мер в быту.
  2. Всеобщая озабоченность национальным вопросом.

И то и другое я связывал с «исламским фактором» и, соответственно, с угрозой терроризма: обилие полицейских мер - упреждение, зацикливание на национальных фетишах - реакция.

Паленым для меня впервые отчетливо запахло в декабре 2010 года, когда Москву охватил угар погромов. Тогда я впервые занялся мониторингом соцсетей – и убедился, что ксенофобия в России живет не в маргинальном углу, как в Украине, а везде. Она – составляющая актуального менталитета. Ксенофобия – пафос среднестатистического недовольства.

Тогда, в 2010 году, я говорил друзьям: «вот увидите – через 5-10 лет Россия станет националистической диктатурой вроде Польши Пилсудского, и все оттуда валом повалят в Украину». Мне казалось тогда, что болевой точкой будут последствия деколонизации Кавказа и Средней Азии, усугубленные пассионарным взрывом в исламском мире. Как и все, я и подумать не мог о войне с Украиной.

Я не мог подумать и о том, что эта зараза проникнет настолько глубоко в коллективное бессознательное, что мои друзья-россияне, в 2010 году яростно обличавшие власть за гипотетическое пособничество погромщикам, через четыре года будут так же яростно убеждать меня в том, что в России национализм вне закона, и в 2010 году поведение власти, наказавшей погромщиков, доказало это. Здесь дело не столько в том, как было на самом деле в 2010 году, сколько в том, что сейчас некой части россиян хочется защищать власть за то же, за что хотелось ее обличать. Я не мог предположить, что подобная метаморфоза может случиться так быстро.

Ее форсировал украинский Майдан. Глубинная ксенофобия российского общества, искавшая фетиш врага и клеившая его к «чуркам», вдруг получила его готовым. Кто сможет лучше исполнить эту роль, чем соседи-мазепы, предавшие Матушку-Россию одним своим самоназванием («никакой Украины никогда не было»), а сегодня так удобно олицетворившие заокеанского сатану? Рогатый за океаном, с ним воевать несподручно, да и сильный он; а хохлы – они слабые, и они рядом. В конструкцию было вставлено последнее звено; современный концепт русского национализма стал рабочей системой – с четко обозначенным внешним врагом, объектом экспансии и всеми необходимыми ее инструментами. Годами накопленная ксенофобия из подспудно бродящей деструкции стала концентрированной силой, направленной вовне.

Только тогда стала возможной фигура Дугина – того Дугина, каким он стал сейчас: русского Геббельса, неофициального министра неправительственной пропаганды, подстрекателя и косвенного убийцы тысяч людей.

Тогда ксенофобия, накопленная в обиде за «крах великой державы», и обрела форму Истории. С вовлечением Украины миф обрел боеспособность. Как и вся История, он сделан из старого материала. «Великий русский мир», «русские не завоевывают, а освобождают», «спасем русских братьев», «хохлы-предатели» - все это уже было. Но одних хохлов-предателей для роли громоотвода накопившейся ксенофобии мало. Нужен кое-кто пострашнее.

История слепила этого страшилу, этого монстра-рекордсмена из всех главных чудищ прежней России.  «Фашизм», «пиндосы», «сатана» - этот трехглавый змий оказался соразмерным силе ксенофобского кипения России. А «укры» - осовремененная мутация хохлов - стали чучелом этого змия, доступным для битья.

4.

Война мифов, перешедшая в войну людей, дезориентировала меня. Как и многие, я перестал понимать, где правда. В отпоре "врагу"? В неприятии войны как таковой? Перешла ли Украина грань, отделяющую мирную этику от военной? Этично ли осуждать войну, а не «врага»? Этично ли осуждать «своих», даже если осуждаешь «врага»?

(Вопрос этичности позиции для меня – не столько личный, сколько поведенческий: какую идею в данном контексте правильней транслировать? какая идея принесет больше пользы?)

Я не знаю, этично ли транслировать остатки «первой» истории, хранящиеся в моей памяти. Не знаю, нужна ли кому-то правда о том, что нынешняя война – война двух больших лжей, прикрывших две большие лажи. Ситуация изменилась. Раньше война была гражданской, а государства участвовали в ней как спонсоры, идеологические и материальные. Сейчас она ежедневно и непрерывно перерастает в открытую войну России с Украиной. Раньше равно неправыми казались обе стороны. Сейчас неправота сдвинулась в сторону России.

Эта цепь рассуждений, если дать ей свободу, окутывает туманом последние остатки «первой» истории. Вне зависимости от чего-либо, война русских с украинцами – предел военного безумия. Но, как и во всякой войне, безусловные этические вопросы отступают перед инструментальным: как остановить войну. Фактическая этичность позиции определяется только им.

Как и всегда, на него нет иного ответа, кроме «убивать или сдаться».

Я не знаю, к какой истории отнести его – к «первой» или ко «второй». Я не знаю, имеет ли нынче ценность «первая» история. Я даже не знаю, существует ли она сейчас, когда миф окружил человека со всех сторон – с прошлой и с будущей, с «нашей» и с «ихней». Миф опредметился, и все сущее стало его кадаврами.

Дыра в постсоветском мироздании, проделанная Майданом, смешала «первую» историю со «второй» в неразличимый хаос. Каждый, как и я, поставлен в нем перед выбором: присоединиться к готовой коллективной «правде» - или искать собственную. Без света, без ориентиров, проваливаясь все глубже в Историческую Дыру.

 

 

Комментировать Всего 31 комментарий

Артем очень интересно. Изучу внимательнее и обсудим. 

"Но, как и во всякой войне, безусловные этические вопросы отступают перед инструментальным: как остановить войну. Фактическая этичность позиции определяется только им."

===

Миш, если я правильно поняла Артема, это та же мысль, которую я пыталась сформулировать в другом месте, где мы с тобой разговаривали. И по которой ты мне возразил. Может, здесь этот разговор будет уместнее? И мне было бы интересно послушать Артема в ответ на твои доводы.

Артем, спасибо! очень сильно и честно.

Эту реплику поддерживают: Александр Звонкин, Инна Пополитова

"Разум чаще всего и не замечает, что реальность, состоявшаяся на его глазах, заместилась сюжетом." Артем, как ты предлагаешь методически отличать реальность от сюжета? Вопрос этот задается, причем радвкально,  внутри истории как идеи, как науки, как Ремесла историка (по Марку Блоку) . Помнишь цитировавшийся мной пассаж Ключевского о фактах и схеме? Итак, твой ответ. Или я что-то пропустил? Читаю дальше..  

Эту реплику поддерживают: Артем Ляхович

Закономерный вопрос. Думаю, он задается не внутри истории, а внутри личной индивидуации, личной экзистенциальной честности-с-собой. Он касается принципиального различения личного и коллективного в любой оценке персоналий, принципиального неотождествления явления с личностями в оценке события. Личное здесь равно реальности, проекция коллективного на личное равна сюжету: личности присваевается внешний статус.

Различение личного и коллективного основывается на осознании фундаментального незнания чужой мотивации, закрепленном в евангельской максиме - "не судите, да не судимы будете". Наша информированность о мотивации людей, с которыми мы не знакомы, возможна благодаря функционированию системы коллективных оценок, которая сама по себе уже есть миф.

(Не путать с правом - системой оценок ПОСТУПКОВ.)

Т.о. ответ на этот вопрос еще более радикален, чем это методологически применимо в рамках истории как науки. Его историческая инструментализация, очевидно, будет непрерывным противоречием и борьбой сбора сведений с рефлексией и деконструкцией этих сведений. Болезненное сращение наступает на этапе обобщения, невозможном вне оценки. Думаю, что наиболее честный выход - давать историю как историю идеологий, оговаривая возможные (и никогда неустановимые до конца) искажения.

Разумеется, личная честность (в экзистенциальном смысле) историка не оговаривается. Таким считает себя наверняка даже Дугин.

Предварительно: есть две шкалы оценки: историческая и мифологическая. Вторая - это твой пример из мумбо-юмбо. Вторая - кантовско- гегелевская. Оценочные критерии истории именно как истории, в отличии от мифа, это движение\недвижение событий в сторону свободы, понятой как развитие институтов, обеспечивающих  ограничение произвола власти, причем как микровласти (индивидуальной, семейной, групповой), так и макро (государственной и межгосударственной). Подчеркиваю - только с появлением этой шкалы (латентной, как у Геродота, или явной, как у Гегеля) появляется история и как дисциплина, и как собственно история человечества как не хаотическое нагромождение мифологических и обратимых оценок мумбо-юмбо, а как некое трудное, но осмысленное движение развития конкретных институтов, методически ( в том числе, и прежде всего юридически в широком смысле) дезавуирующих логику мумбо-юмбо. 

Принципиальный момент: мимикрия мумбо-юмбовской шкалы под гегелевскую. Она определяет, наверно, все национальные исторические концепции мира. Конечно же, когда мы у врага - это торжество истины и свободы, а когда враг у нас - наоборот.

Второй принципиальный момент: чрезвычайная сложность, либо даже (как думаю я сам) невозможность точной диагностики по гегелевской шкале. Здесь мешает не только воздействие идеологии, но и - главным образом - принципиальное несоответствие реального соотношения негатива/позитива его отражению в виртуальном мире, мире текстов. Речь здесь идет (для простоты) только о фактах. Текст не может быть в натуральную величину, текст - сокращение, отбор, а отбор так или иначе определен интенцией автора. Вот он, человеческий фактор. Даже при максимальной объективности каждого отобранного факта, даже при максимальной установке на адекватность отбора - все равно отбор будет отражать то, что автор считал адекватным. То есть то, что ему нравится.

Пример (надеюсь, не в обиду): когда позднейший историк, работая над историей России начала XXI в., будет иметь дело с "либеральными" текстами вроде тех, которые задают тон здесь, на Снобе - Россия предстанет для него ангсоцом v.2.0. Упоминания о реальных правовых институтах, худо-бедно (да, и худо, и бедно) работающих, будут столь малы, что эти институты попросту не войдут в исторический концепт.

(Лотмановский пример с японцем в александровском Петербурге Вы, наверное, знаете.)

Что историку с этим делать? Принципиально нацеливаться на компенсацию лакун в отборе фактов. Думаю, здесь возможна вполне четкая методология.

"Думаю, он задается не внутри истории, а внутри личной индивидуации, личной экзистенциальной честности-с-собой." Что задается внутри тебя это другая проблема, хоть и принципиально важная.  А я спрашиваю про методическое отделение реальности от сюжета в науке истории. Собственно, с рефлексии над этой проблемой когда-то и  началась история как таковая (как реальность). Невозможно историю ( как и физику)  отделить от метода поиска и усмотрения фактов, которые и создают именно факт как факт, а не набор хаотических перцепций, мифических "объективных фактов". Твоя "история один" и есть миф, в чистом виде, Артем.  Факт от мифа, миф от истории отделяет только процедура определения\описания фактов и их последовательностей. Нет никакой истории как таковой вне источников и их методических исследований. Если предположить, что есть некая истинная  историческая  реальность вне ее описаний, столкновений описаний, то есть столкновений свидетельств в последовательном "перекрестном допросе" (  в самом серьезном смысле слова, в том числе криминалистическом и юридическом) , учинямым историком и историками, то мы получим мумбо-юмбо не только в описании, но и в реальности. То есть лишимся исторического существования и вернемся в мнимый рай пещеры. Что, слава Б-гу, весьма мало вероятно.  

Эту реплику поддерживают: Наталия Щербина

А мне, как всегда, интереснее личный аспект и пафос статьи. Если я правильно понимаю, речь идет о том, что в процессе мифологизации все уплощается, "неподходящие" факты отбрасываются. Артем  этому процессу противостоит - прежде всего, в себе. Нерв - в вопросе "если все зависит от угла зрения, от наблюдателя, и всегда есть много "правд" - как возможен нравственный выбор?" Но нравственный выбор одной из сторон вовсе не должен неизбежно приводить  к "схлопыванию" сложности и утрате вИдения проблемы с разных точек. Так же как это вИдение не неизбежно приводит к невозможности выбора. 

Кто же спорит, что это важнейшая тема.Но Артемом  с самого начала введено понятие истории, мифа и попытки их классификации. Это обязывает. 

Нет, история-1 - не миф, а данные. "Чистые" данные, не структурированные ни мифом, ни методом. (Разумеется, это абстракция: структурирование синхронно акту осмысления, о чем и говорено). Они же, струкрурированные рационально - идеал (декларируемый) историка-фактолога. Они же, структурированные (так или иначе) оценочно - история-2.

Миф - история-2*. Только здесь, как я оговаривал и в этом тексте, и где-то раньше, нужно различать труд историка и результат этого труда. Первый - наука, второй - либо миф, либо тяготеет им стать. Этическая оценка - мифотворческий фактор, только не прямой, не однозначный, конечно, а сложносистемный. "Перекрестный допрос" - научный метод изыскания истины из истории-2 (а не 1). Не забываем, что история-2 творится не только после вмешательства историка, но и до.

_____________________________

*Миф как предание в факте конкретных текстов и их совокупности; миф как структура сознания в обиходном осмыслении этих текстов.

История (во всех значениях) - динамичная, парадоксальная система. История как продуцирование человечеством сведений о себе, включая научную обработку этих сведений - непрерывный сизифов труд отжима рациональности из мифа, которая тут же возвращается обратно в миф. Этот труд в абсолютной шкале безнадежен, но в относительной необходим как противодействие мумбе-юмбе, - так что у нас с Вами нет никакого противоречия. Диалектика мифа/рациональности здесь определяется примерно такой динамичной схемой:

1. "Перекрестный допрос" - отжим истории-1 из истории-2.

2. На его основе - создание истории-2 второго (третьего, надцатого и т.п.) порядка либо в виде маскировки мумбо-юмбо под Гегеля (ангажированный историк), либо в виде противопоставления ангажированным сюжетам данных, в них не вписавшихся (непредвзятый историк). Второй случай - потенциальная история-2: она будет из него непременно создана, и начало этому кладет сам беспристрастный историк, против всех своих чаяний. Разумеется, мое описание Майдана - тоже потенциал истории-2 - сюжета о злых укробандеровцах (за который и принимали мои тексты).

3. На колу мочала, начинай сначала.

Иными словами, миф - и до, и после рационального труда историка (который может быть рациональным лишь инструментально, а не целепологающе), причем это "до" и "после" - условности, как и любая дискретная хронология динамических процессов.

Артем, хочу обратить твое внимание на историю с Пусси Райотс. "Сюжет" создается измененным контекстом. Если поначалу мои суждения определялись твоей первой историей, то обрастание сюжетом не могло не произойти после их ареста и фарсового суда с их блестящим речами. Первоначальная оценка уходит в тень совсем не только благодаря обрастанию мифами: просто необходимо делать нравственный выбор, и сложность первоначальной оценки не уничтожается, а "снимается". 

Я согласен с выводом ("Первоначальная оценка..."), но не согласен с примером, призванным его проиллюстрировать (Пуси).

Действительно, этическая актуальность меняется. Нельзя придерживаться одной и той же позиции относительно динамичной ситуации. (А полностью статичных ситуаций, в общем, и не бывает.)

Но: необходимо четко отмечать этапы изменения ситуации, каждый из которых, возможно, требует разной позиции.

В истории с Пусями главная ошибка и главная ложь - смешение в общую кучу их поступка как такового с его общественным резонансом и с поведением властей. Эту ситуацию нужно разделить минимум на три компонента.

- "Панк-богослужение": отвратительное хулиганство, эпатаж безмозглых подростков (ну, биологический возраст не всегда есть показатель - знаю это как вузовский препод).

- Резонанс: вскрытие общественных гнойников, показатель болезненности правовых вопросов в России, неадекватности в подходе к ним и "справа", и "слева".

- Поведение властей: отвратительный показательный процесс, торжество тоталитарного всевластия.

А смешение всех трех - и есть "вторая" история.

Кстати, и сами Пуси к суду изменились вместе с ситуацией, и на суде представляли уже не свое панк-богослужение, а симулякры поруганного права, которыми обросли во время следствия.

Как по мне, Пусей, конечно, нужно было наказать - за мелкое хулиганство. Штрафом.

Эту реплику поддерживают: Светлана Пчельникова, Алекс Лосетт

Так смешала эти компоненты сама жизнь, не мое сознание. И смешаиваются они в неравной степени: что-то из этих компонентов становится важнее, когда происходит нравственный выбор. Поскольку стоять и жонглировать компонетами можно сколько угодно, нового качества не появится.

Насчет штрафа в качестве примера: В Мюнхене только что закончился процесс против человека, который проник на фабрику по производству кроватей и тайно снял незаконное жестокое обращение с гусями. Судья прекратил уголовный процесс, присудил обвиняемому штраф в 1500 евро - которое он должен выплатить обществу охраны животных, не обвинителю!!! -  и произнес: "Я хочу вас поблагодарить Вас за Вашу работу и ангажированность в этим деле!"

Именно: сама жизнь смешивает гамадрилов с мадригалами - творит "вторую" историю. А вслед за ней - и сознание. Конечно, компоненты неравноценны по нравственной важности. Но это не значит, что нравственную оценку одного нужно распространять на другие.

Я не понял: штраф присудили фотографу или владельцу гусей?

Штраф - фотографу, но в пользу дома для бездомных животных. Будет ли иметь это продолжение для фабриканта - неясно. Это в любом случае другой процесс. 

По поводу же твоего (извини, что на ты - но так проще, призываю к ответному тыканию) переживания того, что было на Майдане: даже если вся имевшаяся у тебя информация достоверна, совершенно неважно, участвовал ли с самого начала Правый сектор как основная ударная группа или нет, была ли поддержка  США или нет: так или иначе сложилась та прослойка общества, у которой появилось человеческое достоинство и которая готова за него рисковать своей жизнью или даже отдать ее.  Эти люди не обманываются, они действительно приобрели это достоинство, даже если эта прослойка еще тонка. Только это и важно - общество было больно и коррумпировано, а теперь возникли зачатки настоящего гражданского общества, которого нет в России, с чувством ответственности за происходящее - а механизмы, которые к этому привели, имеют второстепенное значение.

Да, Генин! и меня удивляет, что такому человеку как Артем, об этом нужно напоминать.

Просто такой человек, как Артем, все это видел вживую. А такое вИденье делает базисом позиции не умозаключение, а очевидность, которую ох как нелегко транслировать в тексте. В конечном итоге залогом понимания тут будет не аргументация, а доверие.

Артем, дорогой, почему нечто виденное твоими глазами ты называешь очевидностью уже в обобщенном смысле? Или это не так? Мне ли тебе напоминанть, что умозаключение ПРЕДШЕСТВУЕТ любой очевидности, так как первичные  (после нашего трех-шестилетнего возраста)  умозаключения, диктуемые работой языка и внутренней речи делаются спонтанно в мгновение ока еще до всяких перцепций. То, что ты представляешь самому себе как очевидность - есть УЖЕ результат отбора твоего свернутого языкового и умственного опыта. Согласись, что в нашем обсужении это важно помнить. 

Разумеется. (Неплохое краткое изложение "Исторической дыры" :) Конечно, в слова "очевидность" и "умозаключение" я вкладывал значения, которые вкладывает в них всякий, не читавший "ЛК" :) Очевидность - доаналитическое впечатление; умозаключение - результат анализа. Скажем, я знаю о настроениях среди киевлян в канун Майдана "из воздуха", и аргументировать это знание в полной мере не удастся. Однако оно придает совсем иной смысл тому, что неочевидец знает из медиа. Доказать ему этот иной смысл я не смогу.

Обращаю твое внимание на то, что я:

- не только не смешивал стихийный, народный Майдан с организованным, но и напротив, это разделение - едва ли не главный пафос моих текстов о Майдане. Обычно же те, кто хочет осудить Майдан, осуждают всех, кто там был.

- постоянно оговариваю самые благие намерения стихийного народного Майдана.

Но все же ты прав: я принципиально не мыслю в таких категориях. Для меня цена чего-либо, возглашемого в толпе, несопоставима с ценой этой же идеи в обществе. И вовсе не потому, что я осуждаю толпу Майдана, считаю ее некультурной или еще какой-либо плохой. Как раз напротив, толпа Майдана представляла собой "эгрегор" - массовое позитивное единение, "всеединство", экстаз всеобщего братания. Многие туда за тем и шли (по отзывам). Это была толпа, настроенная на созидание, а не на разрушение (что парадоксальным образом сочеталось с агрессией боевиков. Ну, в таком сочетании удивительного не больше, чем в "Скрипке Ротшильда"). Но дело не в этом. Дело в том, что все идеи, состояния и т.д. и т.п., пережитые в такой толпе, ЖИЗНЕСПОСОБНЫ ТОЛЬКО ВНУТРИ НЕЕ. Они функционируют внутри толпы как организма. Толпа рассасывается на индивидуумы, откатывается обратно на ступеньки общества - и в ее пене какое-то время живут отголоски "эгрегора" и идей, пережитых в нем, но уже в иной среде, где они либо модифицируются, либо умирают.

Ваша с Михаилом ошибка в том, что вы считаете Майдан примером гражданского структурирования, показателем той структуры, которая до или во время Майдана сложилась в обществе. Я же убежден, что толпа Майдана, как и всякая толпа, имела свою структуру, несопоставимую со структурой общества. Поэтому она может быть его показателем только опосредованно, и уж никак не в плане выдвигаемых и переживаемых идей. Автор этих идей, собственно, всегда внешний. Толпа - не автор, а транслятор.

А вот в другом отношении, действительно, Майдан можно считать показателем: в отношении индивидуализации и самоосознания украинской нации. Эта структура, в отличие от гражданской позиции, иррациональна и не оппонирует структуре толпы, а напротив, может воплотиться в ней. Имею в виду "вторичное" самоосознание национальной идентичности после советской и постсоветской вненациональной эпохи "русского мира".

Поэтому здесь так ладно пришелся национализм. Национализм Майдана, если брать его как переживание, как ценность - идеализированный, опоэтизированный национализм, смягченный энтузиазмом преобразования страны и очищения ее от внутреннего зла. Многие, возглашая славу Бандере, воплощали в ней искреннее патриотическое переживание - так же, как воплощали его миллионы советских граждан в славе Ленину. Из текстов, кстати, это не видно - видно только вживую. Тексты "злого" и "доброго" национализмов неотличимы. А коварство, конечно, в том, что самый "добрый" национализм все равно рано или поздно приведет к конфликту доброты индивидуума и зла самой идеи.

(Поправка: "Правый сектор" возник уже после бегства Януковича. Майданные драки делались силами "Свободы", "Спильной справы" и т.п..)

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Артем, со многими твоими рассуждениями и вИдениями я согласен. Уточняю свою позицию: я отншусь к Майдану как к точке позитивной, обнадеживающей  бифуркации, которая изменила прежнюю структуру. Полагаю и надеюсь, что Украина сможет использовать эту бифуркацию в пользу открытого общества. 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

В том-то все и дело: я не верю в то, что структура-внутри-толпы может без потерь, или даже с непринципиальными потерями транслироваться в структуру-вне-ее. Весь мой опыт и весь опыт истории свидетельствует против.

Артем, я и не имею в виду  трансляцию структуры. Это бифуркация - то есть точка ВЫБОРА, неопределенности,  то есть наличие шанса. У Украины сейчас, благодаря Майдану, этот шанс есть. У России, между, прочим, тоже, и тоже благодаря Майдану. Хоть шанс этот и неизмеримо меньший. чем у Украины. Поэтому, в том числе,  мы с такой надеждой и тревогой болеем за то, что в Украине происходит.  

Вы полагаете этот шанс в состоянии общества? Или в политической/экономической диспозиции?

И в обществе и в диспозициях ситуация неустойчивая, при этом есть вектор, выраженный явным образом, и политически, как минимум, поддержанный мировым сообществом. Так что шанс есть. 

У меня есть большое подозрение, что этот вектор сугубо виртуален.

Все человеческие векторы виртуальны, Артем. И, однако, у них всегда есть шанс осуществиться, в том числе, исходя из логики сложных систем и малых возумщений. Но не только. 

"Замещение реальности историей, правды вымыслом - не (только) акт сознательный, намеренный и ангажированный, но и (главным образом) бессознательный, стихийный и бескорыстный. Это -

непрерывное коллективное мифотворчество, направляемое соцзаказом, но к нему несводимое."

О, как я с этим согласна!