Все записи
05:26  /  23.02.20

3554просмотра

История Ключевского: Мать. Логоневроз. Гомосексуализм. Семинария. Университет

+T -
Поделиться:

(отрывок из книги)

Глава 1. Мать. Логоневроз. Гомосексуализм. Семинария. Университет.

Биографы Ключевского, заливаясь слезами умиления, уверяют, что Ключевский был одним из образованнейших людей своего времени и знал чуть ли не 10 иностранных языков. Это неправда. Помимо русского, которым наш герой, безусловно, владел в совершенстве, он обладал всего лишь минимумом дополнительных знаний, необходимых православному священнослужителю XVII-го века. А именно: древнегреческий, латынь, древне-еврейский и немного общих сведений из области точных наук. Позже в университете он научился читать и переводить со словарем с французского.

Древнееврейский и древнегреческий языки входили в обязательную программу духовных школ Русской Православной Церкви. Необходимость изучения этих языков была обусловлена тем, что значительная часть книг Ветхого Завета была написана на древнееврейском языке, а Новый - на древнегреческом. Лишь в 1858-ом году было принято высочайшее решение перевести Библию, и в течение последующих пяти лет эти переводы были один за другим изданы. 

В эти годы юноша Ключевский как раз протирал штанами студенческие скамьи Пензенского духовного училища и семинарии (1856-ой начало 1861-го), и, как и все семинаристы, учил наизусть священные книги, чтобы впоследствии читать проведи. Соответственно, изучение древнееврейского и древнегреческого языков в духовных школах было ограниченно их употреблением в Библейских текстах. Они так и назывались - библейский иврит и библейский древнегреческий. То есть относились к языкам группы “койне” - лингвистический термин, обозначающий язык, используемый в ограниченных обстоятельствах. Степень понимания будущими священниками заучиваемого текста находилась в прямой зависимости от уровня преподавания. Каков же был интеллектуальный уровень в Пензенской духовной школе? Не буду бросаться словами попусту и обращусь непосредственно к первоисточнику. Давайте вместе почитаем исторический очерк о семинарии, сочиненный бывшим её воспитанником, а затем преподавателем Троицким А.И. Очерк написан в 1901-ом году и называется “Пензенская духовная семинария за истекший столетний период ее существования (1800-1900).

 “Предметы разделялись на главные и второстепенные. По главным предметам делились классы; Низшим классом, в котором ученики подготовлялись к семинарскому курсу, была информатория, называвшаяся иначе заправным или российским классом. Здесь мальчиков обучали чтению - славянскому и русскому, письму, сообщали элементарные сведения из российской грамматики и Закона Божия. Те, которые признавались к переходу в следующий класс, начинали здесь изучение латинского языка. Но многие этим классом и заканчивали свое образование, выходя отсюда на причетнические места; таковым, вместо латинского языка, преподавалось церковное пение. Далее следовали семинарские классы; это были: риторика, философия и богословие. Кроме главных предметов, по которым эти классы назывались и разделялись, здесь изучались греческий, еврейский и французский языки, катехизис, математика, геометрия, церковная и гражданская истории. Преподавание этих предметов, при крайне ограниченном числе уроков и недостатке учебников, носило поверхностный,  отрывочный характер.

 Страшный пожар 1858 года, истребивший полгорода, захватил и здание семинарии. Прежде,  чем реставрация была приведена в исполнение, протекло десять лет. В течении этого времени погорельцы ютились в домах, назначенных для училищ. Теснота и скудость средств, прежде всего отражалась … на положении в семинарии педагогического дела. Многие ученики подолгу не ходили в класс, а некоторые самовольно уезжали. С 1835 по 1864 - (то есть как раз в период, когда там учился Ключевский- Е.П.) учебные курсы семинарии  загромождены были массой всевозможных занятий. Сюда введен был целый ряд новых богословских предметов. Кроме того, признано было необходимым сообщать будущим пастырям церкви всевозможные знания, полезные в житейском отношении, В этих видах, решено было учить семинаристов и сельскому хозяйству, и съемке планов, и медицине, и пчеловодству и т. п.: так чтобы в лице духовного юноши, при вступлении его на приход, совмещались и достойный служитель алтаря, и агроном, и лекарь, и землемер, по русской пословице и швец, и жнец, и на дуде игрец. При этом русский язык окончательно вытеснил латынь прежнего времени: не только классное преподавание, но и писание сочинений и конспектов стало отныне происходить на родном, русском языке. 

Новая система образования оказалась крайне неудобной и, совмещая массу разнородных предметов, не давала ученикам прочных знаний. Богословские предметы распределены были между наличными наставниками, ради чего из прежних предметов убавлено было по одному и по два часа и неделю. Вследствие сокращения количества уроков, главные предметы не могли уже проходиться с прежнею основательностью. Между тем, изучение и новых предметов не прибавляло учащимся почти никаких знаний. Напрасная трата времени на повторение тождественных понятий и на изучение „введений" в разнообразные новые науки, при множестве предметов, приучало учеников к рассеянности и лишало возможности сосредоточиться на усвоение предметов, более важных. А странный, непонятный порядок изучения предметов вносил разладицу в  их   головы. Все это сопровождалось  упадком  учебного дела,  который отмечен был ревизовавшим семинарию в 1858 г. инспектором Казанской академии, архимандритом Филаретом. Вообще, о семинаристах, отношении их к учебному делу и степени развития ревизор писал следующее: „в ответах учеников замечается недостаток самостоятельного  усвоения преподаваемых уроков и свободного, независимого от тетради изложения приобретенных памятью сведений; из  сочинений заметно, что ученики читают больше светскую, чем духовную литературу, и  притом не ученую, а беллетристику, отчего встречается у них недостаток твердых мыслей и склонность к описательному методу”. 

Итак, как видно из этого свидетельства, уровень образования, полученного Ключевским, был крайне низким. Никакие немецкий, английский, чешский и болгарский языки в программе не упоминаются - откуда же взяли биографы историка эту информацию? Ответ простой - из его же собственных писем.  

Ключевский бросил семинарию, не закончив курса, и уехал в Москву поступать в университет. Он понимал, что оставшихся в Пензе одноклассников более всего интересует информация о вступительных экзаменах - ведь многие из семинаристов тоже хотели бы продолжить образование. Естественно, перед этими товарищами студент Ключевский не мог ударить в грязь лицом. Поэтому стиль его писем к ним весьма бодрый, я бы даже сказала эх--да--залихватский. Семинаристы читали письма Ключевского вслух с кафедры, переписывали и передавали друг другу как источник "секретного" знания о том, как там дела в Москве. Давайте почитаем вместе одно такое письмо, писанное нашим героем другу Порфирию Гвоздеву 3-го сентября 1861 г. по свежим следам сразу после прохождения им вступительных экзаменов.

“С чего ж начать? Да, с безделья, с экзамена. Какая проза! Боже мой! Ты просил, мой милый стоик Порфириус, написать тебе все как было. Дело нетрудное, да и комедия не так сложна, чтобы затрудняться в передаче ее на бумаге. Первый экзамен был письменный. Тема: "Мое воспитание". "Господа,-- сказал профессор,-- пишите прямо дело, без философских умствований и предисловий". Я, исполняя слова первого профессора, dixi что было на душе, и animam levavi (DIXI ET ANIMAM LEVAVI— крылатое и очень популярное среди студентов выражение на латыни “сказал и облегчил себе душу”). Всему досталось, а особенно семинарии, и торжественно заключил свое сочинение сими словесами: "Вечная память тебе, патриархальная, незабвенная школа! Ты больше поучала, чем учила!" 

Назавтра экзамен из русской словесности и Закона Божия. Священник спросил меня, сколько было вселенских соборов, когда и по какому случаю былпоследний. Я сказал. Он взглянул на Сергиевского, произнесши "семинарист", тот кивнул головой -- и дело кончено: "удовлетворительно". "Вы из какой семинарии?" -- спросил Сергиевский. Я сказал. "Кто у вас ректор?" -- "Евпсихий".-- "Откуда он?" -- "Не знаю".-- "Что это за слухи ходят, кажется, про вашу семинарию?" -- "Не знаю, я давно-таки расстался с семинарией и потому мало знаю, что в ней случилось в последнее время". (слухи ходили те самые - что образование крайне некачественное, ну а про то, что расстался он с семинарией давно, Ключевский маленько солгал - прошел всего месяц, как он уехал. Е.П.) Он кивнул головой. 

Подхожу к столу словесности; здесь экзаменовал Соснецкий, учитель 3-й гимназии. "Вы Ключевский?" -- спросил он, поворачиваясь ко мне своим полновесным брюхом. "Да". "Ваше сочинение очень хорошо-с, очень хорошо-с; только вот здесь не совсем точно выражение. Не правда ли?" -- продолжал он, прочитав неточное выражение. Я, разумеется, согласился: до возражений ли было мне; у меня горели глаза, глядя на очаровательную отметку, стоявшую под моим сочинением: "5". Я взял билет: досталось из истории русской словесности о Ломоносове. Я читал статью, кажется "Современника", о вновь изданных письмах Ломоносова, относящихся к его заграничному периоду жизни, когда он былв Марбурге. Другой билет -- из теории словесности. Перед экзаменом я достал лекции этого самого Соснецкого, и мне легко было отвечать на все его вопросы, которые он давал почти слово в слово по своим лекциям. "Вы отвечали очень хорошо,-- сказал он в заключенье,-- довольно-с". "А из славянского -- нужно?" -- спросил я черт знает к чему. "Да Вы, вероятно, знаете его, ведь Вы семинарист? Довольно с Вас". Я пошел и возвеселился в сердце своем.

   На другой день была история и география. И досталась же мне из географии самая чушь: о политическом состоянии Австралии. Я сказал кое-что, прибавив в заключение, что это такая вещь, о которой я мало знаю подробностей. "Возьмите еще билет",-- сказал плешивый экзаменатор. Я взял еще хуже: о племенах Российской империи; сказал, что знал, на половину вопросов ответил глубокомысленным молчанием и кончил тем, что спросил: "Сколько мне?" "Удовлетворительно",-- отвечал тот. Из истории дело шло гораздо лучше. Дело шло о Столетней войне Англии и Франции при доме Валюа в XIV и XV веках; из русской истории -- об Ольге. Тут я был у себя дома, в своей тарелке. Экзаменовал солидный гимназический учитель: его вопросы были очень просты и более или менее знакомы нам, т. е. читавшим хоть что-нибудь историческое. Хронологию нужно было определять приблизительно: половинами, четвертями века -- и довольно; так определил я время царствования Людовика XI. Я был весел, но завтра математика и физика: мороз пробирает при одной мысли. Профессор посадил меня подле себя на стулу, и я начал: разделал ему приведение дробей к одному знаменателю, умножение дробей, сказал, как вписать квадрат и шестиугольник в круге, прибавил, что десятиугольника не умею вписать и что из алгебры о формулах прогрессии не имам понятия. Из физики еще лучше: экзаменатор выслушал мою несвязную болтовню о камер-обскуре, попросил описать барометр, как знаю, и сказал: "Довольно". Муза! Воспой милосердие математиков-профессоров! О формулах физики не было и речи. По-латыни был перевод на латинский; позволяли пользоваться грамматиками и спрашивать неизвестные слова. Затем началась грамматическая пытка; все формы глаголов, имен и пр., какие он спрашивал. По-гречески написали диктант; По-немецки диктовка для нас -- семинаристов -- дело непривычное; но лексикон и, если найдутся, люди выручат; а перевод ничего не стоит, лишь имей лексикон в руках; перевод устный ничего тоже не стоит; вопросы не мудрые. А по-французски? О, французы -- народ деликатный; они даже не заставляли писать под диктовку, а просто ограничились одним устным переводом, при котором не скупясь подсказывают незнакомые слова. Вот и весь экзамен; теперь ты видишь, дело ли это…”

Я привожу этот текст почти полностью со всеми его витееватостями, ибо здесь, как на ладони, виден весь будущий автор ‘Курса русской истории’ - цветистые выражения, инкрустации, сочный бойкий язык, поверхностная хлёсткость, латинизмы, читабельность. Так ловко написано, что за всем этим потоком слов совершенно не замечаешь сути. А суть-то в том, что экзамены были очень просты, уровень знаний самого экзаменующегося чрезвычайно низок, но, благодаря помощи профессоров и собственной сметливости, автор письма кое-как выплыл. Вот, что получаем, удалив из текста весь словесный орнамент: “перевод ничего не стоит, лишь имей лексикон в руках… при устном переводе не скупясь подсказывают незнакомые слова…хронологию нужно было определять приблизительно…чушь о политическом состоянии Австралии, о которой я мало знаю подробностей… о племенах Российской империи ответил глубокомысленным молчанием…из алгебры о формулах прогрессии не имам понятия…о формулах физики не было и речи” - ну и так далее.

И единственное, в чем Ключевский, как и положено даже самому бездарному выпускнику духовной школы, был специалистом - это сочинение по русскому языку, русская словесность и Закон Божий. Что собственно и требовалось доказать. 

Как метко сказал про Ключевского Лев Толстой: 

“хитро написано: кажется, что похвалил, а на самом деле обругал”. 

Я подозреваю, что не каждый читатель вдруг возьмёт, да и поверит нам с Ключевским на слово, что, дескать, поступить в университет было в те годы неимоверно легко. Поэтому, на всякий случай, чтоб меня не обвинили ещё и в очернении российского высшего образования, приведу мнение специалиста. В статье “Об экзаменах в университетах Российской империи в первой половине XIX-говека” автор Е. Ю. Жарова приводит, в частности, цитаты из воспоминаний бывших студентов разных университетов:

«Итак, экзамены мои кончились, и я поступил в университет, чего в то время легко было достигнуть, так как вступительные экзамены были более снисходительны, чем строги»; «В это время экзамены для поступления были слабые, большей частью они состояли в испытании знания латинского языка и умения сочинять» ;«В назначенный день съехались к нам к обеду Профессора. За десертом и распивая кофе профессора были так любезны, что предложили нам несколько вопросов; помню, что я довольно удачно отвечал, кто был Александр Македонский и как именуется столица Франции и т.п. Но брат Александр при первом сделанном ему вопросе заплакал. Этим кончился экзамен, по которому приняты мы были студентами”; “средний вывод отметок познаний экзаменующихся, выражаемый цифрой 3, слишком высок… я уверен, не оказалось бы и десяти кандидатов с достаточными сведениями в латинском языке» и так далее - подобных свидетельств сохранилось множество.

Также, удалось обнаружить подтверждение НЕЗНАНИЯ Ключевским языков у близко знавшего и тесно общавшегося с ним Милюкова: 

"Мне запомнился, - пишет Милюков, - в числе литературных эпизодов, еще один литературный банкет, данный нашими московскими профессорами знаменитому датскому критику Георгу Брандесу, приехавшему в Москву для прочтения лекций и для беглого ознакомления с Россией и с ее интеллигенцией. Четыре томика его лекций по литературе конца XVIII и начала XIX века (первое немецкое издание) были моим любимым чтением; я находил в нем что-то гейневское по искрящемуся остроумию и глубине. Я даже украл у Брандеса его заглавие «Главные течения» (Hauptstromungen) для одной из своих книг. Личное впечатление меня немножко разочаровало: лекции, прочтенные по бумажке по-французски и по-немецки, вышли скучноваты. На банкете, под председательством проф. Алексея Н. Веселовского, говорились речи, и было очень оживленно. Наш полиглот Ф. Е. Корш щегольнул даже знанием датского языка. Но конец банкета ознаменовался эпизодом, резанувшим меня по сердцу. На банкет пришел В. О. Ключевский, поместившийся поодаль от компании, в позе любопытствующего наблюдателя. Но он не мог, конечно, остаться незамеченным. Веселовский решил познакомить «знаменитого критика со знаменитым историком» и повел его к концу стола, где сидел Ключевский. Все снялись с мест и толпой бросились туда же. Ключевский не владел иностранными языками. Он принял оборонительную позу и перед растерявшимся Брандесом обратился к Веселовскому со словами: «Скажите ему, что я не хочу начинать знакомства с рекламы». Веселовский перевел, Брандес недоуменно пожал плечами — и отошел. Мне было ужасно совестно за моего учителя…"

 

Итак, с уровнем образования нашего героя, по-моему, всё более или менее ясно.

Но мы не закончили чтение труда г-на Троицкого. Вернёмся же к нему. Закончив описание семинарии, этот весьма толковый и заслуживающий всяческого почтения свидетель переходит к перечислению её успешных выпускников. Среди них - священнослужители, профессора университетов, высокопоставленные правительственные чиновники. Всем им отводится краткое, но достойное биографическое описание в 5-6 строчек. И только одному из выпускников автор посвящает длинный, роскошный и …потрясающий по своей нелепости панегирик. Кому? Ключевскому!Автор панегирика падает перед Ключевским ниц, бьёт земные поклоны, и в неистовом, почти религиозном, экстазе пытается уверить читателя, что нет и не было на земле русской никого, сравнимого с Ключевским по талантам и заслугам. 

 Читаем:

“Ключевский еще на школьной  скамье своими блестящими дарованиями обращал на себя внимание начальства в учителей и был предметом удивления товарищей. В 1860 г. он вышел из высшего отделения семинарии, и напутствуемый благословением и благожеланиями Преосв. Варлаама, поступил в Московский университет. По окончании здесь курса, он оставлен, был профессором по кафедре русской истории и скоро занял почетнейшее место среди ученой коллегии старейшего из университетов. Служа в университете, Василий Осипович вместе с этим профессорствует в течение 30 лет и в Московской духовной академии. Беспристрастная история покажет, где его больше ценят. Кому из образованных людей неизвестно имя историка Ключевского! Получив от Бога десять талантов, он постарался умножить и преумножить их. Наше слово слишком слабо, чтобы достойно изобразить высокие качества его ученой и профессорской деятельности. В области своей специальности он проложил новые, совершенно до него неведомые или едва намечаемые другими пути. Читая произведения Ключевского, не знаешь, чему дивиться: поразительной ли его эрудиции, глубине ли анализа, необъятной ли широте руководящих идей или творческому изображению былых событий и лиц. Громкая слава о В.О., как выдающемся профессоре и ученом, дошла до Монаршего престола, и вот сын безвестного священника захолустного села Пензенской епархии, делается учителем царского сына, в Бозе почившего Наследника Цесаревича Георгия Александровича. Может ли Пензенская семинария не испытывать чувства восторга — при мысли, что ведь с ее горизонта поднялось это великое светило современной исторической пауки, что из ее недр вышел этот дивный учитель многих тысяч русских юношей, начиная от детей простолюдинов и до сына Самодержца России.”

Каждое слово в этой забавной оде Ключевскому - чистейшая ложь.

Например, “дивным учителем Самодержца России” наш герой пробыл всего 6 месяцев и был “отпущен восвояси”, то есть уволен, в связи с тем, что наследнику нашли более подходящего учителя - впрочем, к этому эпизоду тёмной истории Ключевского мы еще не раз вернёмся. Лживым является и утверждение о “благословении”, полученным Ключевским от Преосвященного Варлаама.

Как уже было сказано выше, Ключевский бросил семинарию, не окончив курса. Официальные биографы приводят следующую версию, объясняющую это событие: семинарист Ключевский не хотел становиться священником, а хотел учиться дальше. Если бы он окончил семинарию как положено -то был бы непременно рукоположён. Те же, кто не заканчивал семинарского курса, рукоположению не подвергались - так как не доучились. И таким образом, бросив курс, Ключевский избежал обязательного рукоположения и обеспечил себе право поступать в университет. Это  объяснение - ложь. Никаких препятствий для дальнейшего обучения выпускникам семинарий в те годы не чинилось. Многие выпускники Пензенской семинарии, в том числе и сокурсники Ключевского, благополучно завершив изучение семинарской программыпоступали учиться в университеты.  

Другая версия биографов утверждает, что Ключевский, якобы, обратился с просьбой отпустить его по причине заикания, которое не давало ему возможности в будущем вести службы. Это тоже не правда, так как заикание у него к 20-тилетнему возрасту уже прошло. Кто тут соврал - Ключевский или его биографы? В любом случае, раз он мог читать публичные лекции, значит и к ведению церковных служб препятствий быть не должно было.

Ещё одна версия сообщает, что на самом деле на просьбу Ключевского отпустить его без окончания курса обучения

Варлаам ответил:

“Пусть идет, дурак”.

Что имеено имел ввиду Преосвященный, и действително ли он так выразился - неизвестно.

Ну и последняя версия, о которой биографы скромно молчат, и которую мы рассмотрим позже, предполагает, что Ключевский поехал в Москву за своим возлюбленным - сокурсником Василием Покровским.

Впрочем, вернёмся к тексту “оды”:

“Получив от Бога десять талантов, он (Ключевский) постарался умножить и преумножить их” - так ли уж ровно десять? а каких конкретно? 

“В области своей специальности он проложил новые совершенно до него неведомые или едва намечаемые другими пути” - серьезно? то есть, получается, что все эти Карамзины, Татищевы, Соловьёвы и прочая и прочая были всего лишь предтечами пришествия великого Василия Осиповича и робко намечали ему путь?

“Наше слово слишком слабо, чтобы достойно изобразить его высокие качества” …“Громкая слава о В.О., как выдающемся профессоре и учёном, дошла до Монаршего престола“…“Может ли Пензенская семинария не испытывать чувства восторга при мысли, что ведь с её горизонта поднялось это великое светило современной исторической науки!”… И так далее, и тому подобное…

“Великое светило”? “поднялось с горизонта”? “чувства восторга”? И это всё серьёзно? 

Как хотите, но возникает вопрос, с чего этот бедняга Троицкий так распинается перед Ключевским? Что бы это значило? Ведь в подобных выражениях пишут про святых, про героев, или про особ царских кровей. Ключевский ни тем, ни другим не был. Но что-то же тянуло автора за язык? Как известно, оды сочиняются либо на заказ, либо чтобы подлизаться. Получил ли г-н Троицкий заказ на оду от нашего героя? Взамен на что? На какую-то услугу? А может он Ключевского смертельно боялся? Или ему от Ключевского что-то было нужно? Неизвестно. Можно лишь предположить, что в 1901-ом году, когда был сочинён этот прекомичнейший дифирамб, Ключевский находился в самом расцвете своей карьеры и хозяйничал в российском научном мире.

Возможно, слухи о том, как Ключевский расправлялся с коллегами из Петербургского Университета, дошли до его alma mater.

А может наш герой просто обладал гипнотическими способностями и мог манипулировать сознанием людей даже на расстоянии? А судя по обилию у него современных поклонников - так и через время? 

Теперь рассмотрим историю с заиканием Ключевского. Биографы сообщают следующее: “в августе 1850 года, когда Василию ещё не было десяти лет, его отец трагически погиб. Он отправился на рынок за покупками, а на обратном пути попал в сильную грозу. Лошади испугались и понесли. Отец, не справившись с управлением, очевидно, упал с воза, от удара о землю потерял сознание и захлебнулся потоками воды. Не дождавшись его возвращения, семья организовала поиск. Девятилетний Василий первым увидел мёртвого отца, лежащего в грязи на дороге. От сильного потрясения мальчик начал заикаться”.

Речь здесь идёт о невротической форме заикания, когда запинки изначально возникают на фоне стресса, испуга - так называемый логоневроз.

Это психическое заболевание, также известное как судорожный невроз, “развивается на почве психических травм, различных конфликтов с окружающей средой, приведших к перенапряжению процессов возбуждения и торможения и, как к следствию, образованию патологического условного рефлекса”. (И. А. Сикорский, 1889; И. К. Хмелевский, 1897; 3. Андрес, 1894, и др.)

Людям с таким диагнозом свойственна чрезмерная впечатлительность, подверженность страхам и яркость фантазий. Последнее особенно подходит нашему герою, неправда ли? Ведь фантазия - это и был его метод исторического познания! 

По свидетельству одних биографов, Ключевский преодолел свое заикание упорными тренировками. Другие утверждают, что Ключевский так и не преодолел заикания до конца, но зато научился делать вид, что непроизвольно возникавшие в его речи паузы - это моменты глубоко раздумья. Выглядело, будто лектор размышляет перед тем, как начать новую импровизацию.

Ключевский, зная из писем родных, что его мать находится на смертном одре, не поехал в Пензу с ней проститься.

Есть сведения, что родительница была крутого и жесткого нрава и тиранила сына. Другие источники утверждают, что их отношения испортились из-за того, что после гибели отца вдова продолжала рожать детей от разных мужчин, что очень задевало Ключевского. Подтверждений этим сведениям нет, что весьма странно - ведь все новорожденные должны были быть зарегистрированы в приходских книгах. Куда же подевались многочисленные сводные братья и сёстры великого историка? Соответственно, гипотеза, эта не имеет под собой оснований. Есть и еще одна гипотеза - наиболее вероятная с моей точки зрения. Дело в том, что поступив в 1851-ом году в духовное училище Васенька Ключевский плохо успевал по всем практически предметам. "За сентябрьскую треть 1852 года он значится по успехам на 31-м месте по катехизису и латинскому языку и на 29-м - по священной истории, русской истории и греческой грамматике", - пишет его бывший одноклассник Василий Маловский. “он заикался так сильно, что тяготил этим преподавателей. Они не знали, что делать с учеником, и держали его в училище за умственную одаренность, жалея сироту. Со дня на день мог встать вопрос об его отчислении, ведь школа готовила церковнослужителей, заика не мог быть ни священником, ни пономарем. Вопрос стоял, так сказать, о профессиональной пригодности ученика. В создавшихся условиях Ключевский мог и вовсе не получить никакого образования... Заикание затруднило ученье, мальчик стал отставать по арифметике, нелегко давалось вначале изучение древних языков — греческого, латинского.” 

Исключение бедняги из училища казалось неизбежным. И тут многострадальная мать пошла что называется ва-банк. Она умолила руководство училища дать сыну ещё один шанс и прислать к нему репетитора. Репетитора ей прислали. Им оказался Василий Покровский, старший брат Степана Покровского - одноклассника Ключевского по духовному училищу. "Репетировал он по латинскому, греческому и по арифметике в течении второго полугодия 1853 года с января по июнь. И тут свершилось чудо: Ключевский при помощи одарённого репетитора не только поднялся по успехам на первое место, но и преодолел заикание настолько, что оно стало малозаметным и приемлемым для учения и будущей духовной службы" - пишет Нечкина. 

С тех пор и буквально до предпоследнего курса семинарии, Василий Покровский оставался ближайшим другом Ключевского. Они вместе проводили все время, вместе жили в пансионе, вместе учились, гуляли, мечтали. В 1859-ом Покровского исключили за сатирическое стихотворение о преподавателях семинарии, которое он опубликовал в студенческом журнале ‘Пчела’. Ключевский не отвернулся тогда от друга. После исключения Покровского дружба их с Ключевским продолжалась. А когда исключенный объявляет о своем намерении  ехать в Москву поступать в университет, Ключевский решает бросить семинарию и следовать за ним. Вот мы и обнаружили причину, по которой Ключевский не закончил семинарию и уехал в Москву! 

В Москве молодые люди первые месяцы живут вместе. А потом вдруг следы Василия Яковлевича Покровского в жизни Ключевского теряются. Сопоставляя огромное жизнеопределяющее присутствие Покровского в жизни нашего героя с последующим его категорическим отсутствием вплоть до уничтожения всяких следов этой связи, можем предположить, что связь эта была романтического характера.

Возможно, что гомосексуальность Ключевского и стала причиной его конфликта с матерью. 

Обращаю внимание читателя на тот характерный факт, что никаких письменных свидетельств не то, что близкой связи, но даже знакомства с Покровским в эпистолярном наследии Ключевского не сохранилось. Всю жизнь наш герой писал и получал письма. По этим письмам прослеживаются практически все его контакты. Но контактов с Покровским там нет. Похоже, сын Борис привёл-таки “в порядок” отцовский архив.