Все записи
08:47  /  1.10.14

1267просмотров

Зараза эмпатии

+T -
Поделиться:

Работникам СМИшного жанра жирноглистики рекомендовано к размышлению.

1.

...Как-то, будучи в полном отчаянии из-за отсутствия броского материала для первой полосы, я обзванивала все возможные источники информации. Очередной номер грозил выйти пресным, как коровья лепешка. Ни упавшего самолета, ни аварии с ядовитым выбросом на режимном заводе, ни захвата заложников. Ничего интересного за минувшую неделю так и не произошло. В сводках сплошь скучные бытовые мордобои, так и не дозревшие до топорной достоевщины... коллективные забавы уличной шпаны... вечерние петушинные бои у пятачка танцплощадки в городском парке... давно надоевшее читателю ребячество кладбищенского вандализма... да потешный эпизод с педофилом-неудачником: охотился дядечка возле школы, заманил восьмиклассника в старый сарай, где маньяка самого и поимели - его несостоявшаяся жертва со своими шкодными приятелями. Но этот сюжет сгодился только на последнюю полосу, в "нарочно не придумаешь" - рядом с анекдотами. В нашем захолустном Ка-Горске вообще было туговато с новостями. Но как-то изворачивались, изыскивали.

Например, неплохой новостийный материал прошлой зимой был: пьяный водитель зарулил на автобусную остановку и задавил шесть человек насмерть, не считая просто покалеченных. Мало того - ПАЗик после учинённой бойни перевернулся и взорвался, водитель сгорел заживо. Конечно, кошмар, но... Броский заголовок с прозрачным намеком на камикадзе-террориста - уже на газету приятно посмотреть. Редакторского профессионализма у меня к тому времени вполне хватало - любую пикантную мушку могла раздуть до размеров слона-скандалиста из посудной лавки. Но в этот выпуск даже мухи не подвернулось. Номер даже не горел, а тлел сизым пшиком.

Бегая по кабинету я молилась в потолок:

- Господи, ну хоть что-нибудь дохленькое, но немножко из ряда вон, а уж мы из любого говна аппетитную шоколадку слепим!

Мои молитвы были услышаны. В редакцию позвонили и сообщили о взрыве в жилом доме. Главное - есть жертвы! На первой полосе можно и не уточнять, что всего лишь газовый баллон рванул.

- Святой Паркер[1]! - заорала я, бросив трубку. - Квас, давай дуй на Ушатова, там взрыв с жертвами! Быстрее, Тормозини, к пяти номер сдавать!

Пока Квасильев[2], радостно щерясь, натягивал куртку, я притоптывала от нетерпения. Номер спасён. Будет, будет нашей газетной морде и ужасающе-яркий заголовок, и леденящие душу фото! Едва за журналистом закрылась дверь, я продолжила нарезать круги по кабинету. Эх, надо было самой ехать. Квас с похмелья, обязательно чего-нибудь упустит или картинку смажет. Главный материал номера - лучше своим глазами увидеть и самой написать, а не править за Квасильевым. Закрыв глаза, четко представила кровавое месиво тел… Ух - картинка!

- Ну ты и сука, Таис - раздался вдруг презрительный Голос, - чему радушься? Там люди погибли…

- Так всего трое, - ответила автоматически и осеклась, очумело оглядев пустой кабинет. Хорошенькое дело - сама с собой разговариваю.

- Всего трое, - повторила в пустоту.

И снова перед глазами возникла четкая картинка: трое… разговаривают… смеются… Вдруг - бах! И разлетаются ошметки человечины, и валяются на полу, присыпанные прахом штукатурки. А по ним пожарные и санитары - грязными сапогами…

А вдруг это я невольно устроила? Я же так просила журналистского бога Перуна[3]… Вдруг он услышал и внял? Нет, бред, конечно. В нашем безумном мире в любой момент может случиться что угодно и без моей неуклюжей молитвы…

И тут я - впервые за всю свою журналистскую бытность - совершила необратимую профессиональную глупость... Примерила последствия несчастного случая на себя.

- Господи! Так ведь все мы под одним небом ходим…

А если завтра меня так? Запнусь на ровном месте - и под Камаз? Или гранату в форточку закинут - после какого-нибудь газетного разоблачения. И мои же друзья-коллеги, радостно потерев ручки обнажат борзые авторучки, облизнутся и напишут смачно, в подробностях - что сжимали оторванные руки, куда закинуло голову, чем стены забрызгало... И на первую полосу - прижизненный портрет пересеченный черной полосой, причем, выберут самое удачное фото, а рядом - расчлененка.

"…во цвете лет, красивая, талантливая. Она работала для вас, дорогие читатели..."

Ага, под продажной журналистской личиной милосердия и сострадания старательно нагоняла за зарплату и дополнительные гонорары рейтинговой обывательской жути, чтобы вы плохо спали по ночам, шарахались в темном переулке от любого встречного и не забывали ни на миг, в каком зыбком дерьме живете…

В голове поднялась метель из сюжетов, опубликованных с таким смаком:

...Захлебывающийся от возбуждения вой всех Ка-Горских газетёнок вокруг маньяка, пьющего жуткий коктейль - девичью кровь с молоком…

…Скандальное разоблачение "милосердных" врачей-убийц! Читайте только в нашей газете, что эти изверги творили! Интригующее описание шокирующих подробностей гарантируем. В момент ареста, избавляясь от улики, хирург попытался сожрать свежевырезанную почку! Без соли… Вау! Капли журналистской слюны на свежих гранках...

…Во всех красках, уже далеко за гранью приличия - серия материалов про подпольный бордель с малолетками-уродками для педофилов-извращенцев в пригородном поселке Смирный…

…Серия фото без купюр - самоубийца, расплющенный бытом и последствиями шага с крыши: в детские годы... на карнизе... в полёте... после удара об асфальт…

И призрачные намеки из якобы хорошо информированных источников: дальше хуже будет, страаашнее-е... Подробности, естественно, в следующем номере.

- А ты что, в перпендикулярном мире живешь? - ехидно поинтересовался всё тот же Голос. - Законы жанра едины для любой точки в информационной Вселенной. Марать бумагу и не запачкаться?

- Да пошли Вы, - вяло огрызнулась я, отпихивая первую робкую мыслишку, что аккуратно съезжаю с ума. Ерунда, моя психика выдерживала и не такое.

2.

Фотографии, которые притащил изрядно поддатый Квас, возбужденный близостью чужой смерти и пивом, оправдали все ожидания на пять с плюсом. К вечеру номер был готов и сдан в печать. Уф, успели! И первая полоса - загляденье. Кричаще-кровавое загляденье, как мне и мечталось. Рабочий день удался! Пора домой, однако. Два поворота ключа, сорок ступенек, и я шагнула с крыльца в объятия мягких осенних сумерек, в смутную зыбь пустынных улиц.

Со времен перестроечных перемен по темным, давно уже не освещаемым вечерним улицам Ка-Горска прогуливаются неспешно лишь исключительно смелые особи под защитой полицейской формы. И то - не менее, чем по трое. Или шальные пьяные. Я в понты не нанималась[4] и сегодня не пила, поэтому трусливой рысцой проскакала до автобусной остановки, успев в последний миг вскочить на заднюю площадку автобуса. Повезло, обычно минут по пятнадцать, а то и дольше дожидаться приходится.

Салон был практически пуст - всего несколько человек оккупировали ближайшие к водительской кабине места. Каждый из пассажиров, оглянувшись, мазнул по мне быстрым взглядом - не занесло ли в автобус какую-нибудь опасность типа хронической пьяной хулигании.

Ехать было недолго, да и насиделась за день. Встала у заднего окна, держась обеими руками за поручень и глядя на пустынное шоссе, убегающее в прошлое дня. Машины уже попрятались на ночь по гаражам, дворам и стоянкам. Лишь пара фар невдалеке, словно немигающие глаза хищника, вышедшего на ночную охоту, неотступно следовала за автобусом.

Даже днем заводские районы города неуютны. Ночь делала промзону заброшенной и страшной. Скорее бы центр, свет окон живых домов.

За окном неотвратимо наползала ночь, обволакивая силуэты безжизненных сумрачных цеховых зданий за бетонными заборами, редкие чахлые деревца. Процесс погружения города в чернила завораживал. Светофоры на перекрестках раздраженно моргали. За границей светлых пятен фар и окон салона автобуса всё нахальнее раскрывала черную пасть Тьма, превращаясь в бездонную пропасть...

Вдруг автобус резко подбросило на дорожной выбоине. Змеиный гипноз ночи мгновенно распался в пыль и осел где-то за окраиной сознания. Дальнейшее происходило в мутной ирреальной зыби.

Взбрыкнувший поручень вырвался из рук. Меня отбросило от замызганного оконного стекла. На миг ослепили торжествующе мигнувшие фары хищника, догнавшего всё-таки свою жертву. Под завязку набитая дамским барахлом сумка, висевшая на плече, потянула прочь от задней площадки. Меня потащило вглубь салона, словно рака на поводке.

Стекло - через которое я только что наблюдала засасывание города в чёрный омут - медленно вспухло и взорвалось.

Сметя хрупкую преграду заднего окна, в салон автобуса ворвался громадный железный крюк. Он летел, казалось, вечность. Вывернув по кривой вверх - в нескольких сантиметрах от моего лица, - крюк взрезал потолок автобуса, как консервный нож банку дешевой кильки в собственном томате. Чудовищный скрежет рвущегося металла вспорол мозги. Показав пассажирам салона небо в алмазах первых звёзд, крюк качнулся назад - добить остатки стёкол на задней площадке. Спустя мгновение в салон автобуса через выбитое заднее окно неспешно, победительницей, въехала крючья хозяйка - крановая стрела…

Уже давно стоял автобус, покинутый ошарашенными с перепуга пассажирами, шофер матерно препирался с водителем автокрана, неторопливо и важно суетились подъехавшие ГАИшники, а я всё не могла сдвинуться с места, заворожено глядя на неопасный теперь крюк.

Из автобуса меня все-таки выгнали. Автокран сдал назад на несколько метров, отпуская на свободу искалеченный и опозоренный зад автобуса. Едва переставляя ноги, словно подошва легких босоножек налилась свинцовой или чугунной начинкой, я доплелась до крана. Воровато оглянувшись, потрогала крюк, попробовала взвесить его на руке. Ощутив неподъемность железяки, плюхнулась на тротуар и зарыдала. Бурными потоками слез выливалось осознание: вцепись я в поручни на задней площадке чуть-чуть покрепче, вряд ли меня опознала бы даже родная мать.

Молоденький полицейский, еще не успевший дообнаглеть под защитным мундиром до абсолюта неприкосновенности, подошел и осторожно тронул за локоть.

- Вам плохо?

Меня трясло мелкой противной дрожью, губы не слушались.

- Мя-а-а… - только и сумела вклинить меж истеричными всхлипами.

Законник топтался рядом, неловко похлопывал меня по спине и приговаривал:

- Ну это надо же...

Интересно, кому надо? Мне? Вот утешил... А предложить бедной девушке успокоительную сигарету он так и не догадался... Может, ему мама курить пока ещё не разрешает?

В мозгу заново закрутилась документальная хроника произошедшего: дорога со слепыми фонарями на обочине, две хищные фары, крадущиеся следом... Если бы у нас в Азиопии были нормальные дороги и меня вовремя не встряхнуло бы на выбоине - моя голова дрызнула бы перезревшей сочной тыквой-дыней-арбузом...

Я опять начала реветь.

Домой меня довезли на патрульной машине. Так и не пришедшая в себя, я, кажется, даже "спасибо" не сказала.

3.

Я так и не решила для себя - был ли это знак свыше, случайность, урок элементарной журналистской этики с поучением на собственной шкуре? Но какой-то сдвиг в моих мозгах всё же произошел. Потому что теперь любой сюжет я начала примерять на себя, на знакомых. И вскоре окончательно перестала понимать, как мои коллеги могут быть настолько циничны и двуличны.

Секундно соприкоснувшись с собственной смертью, я ухитрилась подхватить заразу эмпатии[5] - болезнь несовместимую с моей работой. От каждого трупа меня передергивало, от омерзительной истории, раздутой до неприличных размеров, от чужого вывернутого наизнанку белья тошнило и бросало в пот. Нацепив маску "гы-гы, у меня всё хорошо", ковырялась днем в дерьме газетных сенсаций, а по ночам, терзаемая кошмарами, просыпалась от собственного крика. Потом до утра тщетно пыталась подавить в себе страхи и всплески эмпатического резонанса. Но тщетность внутренних диалогов только усугубляла бессонницу.

Чрезмерное воображение, помогавшее красочно живописать заурядные сюжеты, объявило мне войну. Многочисленные гипертрофированные страхи из серии "это может случиться и со мной", принимали самые разнообразные и всё более изощренные формы, давили на плечи. Я начала горбиться, стараясь стать незаметной для скучающего рока.

Время от времени я бунтовала: да что со мной сотворилось?! Ау, ты чокнулась, дорогая! И пыталась возродить ту девчонку, которая могла так безудержно смеяться, на всю улицу, не боясь привлечь чье-то внимание.

На первых порах остаточно получалось. Но чем дальше, тем менее убедительно. Притворство и распихивание переживаний по самым дальним углам психики оказалось глупой и вредной затеей. Устав врать самой себе, признала: девчонка из детства во мне умерла окончательно или наглухо затаилась, а, может, потерялась в темных пещерах подсознания. Осталась только испуганная сутулая женщина неопознаваемого возраста с опущенными долу глазами, тихим голосом и выползшей из глубин ДНК-памяти боязнью темноты.

Так вся моя жизнь пошла наперекосяк. Со временем становилось хуже и хуже. Пришлось уволиться из газеты.

Маска благополучия скукожилась и отвалилась сама...

--------------------------------------------------------------------------

[1] Святой Паркер - Фонетическо-смысловой микс из святого Патрика (покровителя ирландских алкоголиков) и золотого Паркера (чернильная авторучка с золотым пером, стильная и очень дорогая - символ успеха и предмет вожделения журналистов).

[2] Квасильев - О немыслимых злоключениях журналиста Юлия Квасильева-Троцкого подробно написано в первой книге трилогии о творчестве: роман "Мастер иллюзий", глава "Репортаж с дитём на шее".

[3] Перун - еще один из языческих СМИшных богов. Борзопишущая братия  молится ему о ниспослании сюжета до сих пор, хотя давно пользуется не гусиными перьямя, а компьютерной клавиатурой.

[4]в понты не нанималась… - Безуспешная попытка ускоренно цивилизовать Азиопию за счёт переименования милиции в полицию только породила очередную народную мудрость: "В милиции - менты, а в полиции - понты".

[5] Эмпатия - чувство глубокого сострадания. Не путать со знаменитым  брежневским "чувством глубокого удовлетворения". В имперские времена эмпатия считалась тяжёлым психическим заболеванием и принудительно лечилась методами карательной психиатрии.