Все записи
11:30  /  4.06.15

15566просмотров

О философической публицистике и истинной науке. К дискуссии о Галилее

+T -
Поделиться:

Начало дискуссии читайте здесь и здесь.

Князь Му, повелитель Цзинь, сказал Бо Лэ: «Ты обременен годами. Может ли кто-нибудь из твоей семьи служить мне и выбирать лошадей вместо тебя?» Бо Лэ отвечал: «Хорошую лошадь можно узнать по ее виду и движениям. Но несравненный скакун — тот, что не касается праха и не оставляет следа, это нечто таинственное и неуловимое неосязаемое, как утренний туман. Таланты моих сыновей не достигают высшей ступени: они могут отличить хорошую лошадь, посмотрев на нее, но узнать несравненного скакуна они не могут. Однако есть у меня друг, по имени Цзю Фангао, торговец хворостом и овощами, — он не хуже меня знает толк в лошадях. Призови его к себе».

Князь так и сделал. Вскоре он послал Цзю Фангао на поиски коня. Спустя три месяца тот вернулся и доложил, что лошадь найдена. «Она теперь в Шаю», — добавил он. «А какая это лошадь?» — спросил князь. «Гнедая кобыла», — был ответ. Но когда послали за лошадью, оказалось, что черный, как ворон, жеребец.

Князь в неудовольствии вызвал к себе Бо Лэ.

— Друг твой, которому я поручил найти коня, совсем осрамился. Он не в силах отличить жеребца от кобылы! Что он понимает в лошадях, если даже масть назвать не сумел?

Бо Лэ вздохнул с глубоким облегчением:

— Неужели он и вправду достиг этого? — воскликнул он. — Тогда он стоит десяти тысяч таких, как я. Я не осмелюсь сравнить себя с ним, ибо Гао проникает в строение духа. Постигая сущность, он забывает несущественные черты; прозревая внутренние достоинства, он теряет представление о внешнем. Он умеет видеть то, что нужно видеть, и не замечать ненужного. Он смотрит туда, куда следует смотреть, и пренебрегает тем, что смотреть не стоит. Мудрость Гао столь велика, что он мог бы судить и о более важных вещах, чем достоинства лошадей.

И когда привели коня, оказалось, что он поистине не имеет себе равных.

Естественно, что я прочитал эту притчу не в оригинале и не в переводе, а в цитате у популярного американского писателя. Так вот бывает, что философские и религиозные истины находятся там, где их никто не ищет. Потому что оттуда, где их ищут все, они, как правило, уходят.

Такова и академическая болезнь хронической философии… т. е. хроническая академической… Поэтому философия бывает то академичной, то киничной, то публицистичной. Она не наука, и ей можно. Какой хочет, такой и бывает. Ее сила в том, что она использует все это многообразие, и ее «собственное лицо» неуловимо. Не потому, что у нее нет «собственного лица», а потому, что она всякое лицо, когда хочет, делает собственным.

Для русской традиции философствование в форме публицистики — самое привычное дело. Сигналом того, что философский посыл состоялся, служит реакция аудитории: крик. Если не боли, то хотя бы негодования.

Уровень децибел будет пропорционален выбросу эмоциональной энергии, а энергия освобождается там, где разбиваются копролиты мировоззрений… (ой, счас нормально скажу: из наших предвзятых мнений самые предвзятые те, которых мы вообще не можем заметить, а то и не можем признаться себе в их наличии; их закрывает от нашего рационального анализа очень сильная эмоциональная заряженность того, что у нас с ними связано; если этот, как говорят психоаналитики, «материал» вывалить в поле нашего сознания, то мы испытаем психологический аналог физической боли; в психотерапии такое воздействие контролируется терапевтом и не должно вести ко вторичной травматизации, а в философии оно не контролируется никем, травматизация в процессе философского мышления неизбежна, и остается только попробовать научиться с ней жить и ее компенсировать; но когда травматизирующего воздействия нет, то нет и результатов работы философской мысли; уф, понятно объяснил? — разумеется, это относится и к другим видам мышления в той мере, в какой они содержат философский компонент).

Идеи, которые несли Достоевский или Константин Леонтьев, или Розанов, были, как водится, подобны гласу хлада тонка, но в обществе они вызывали те шумные явления, о которых когда-то заранее предупреждали пророка Илию (3 Цар 19:11-12): весь этот шум должен быть, но это как предупреждение, что сейчас начнется нечто такое, к чему имеет смысл прислушаться.

Розанова назвал гениальным провокатором христианства Бердяев, но ценили его и люди посерьезней Бердяева: Михаил Новоселов, будущий автор проекта Катакомбной церкви и новомученик, любил его так, что даже подарил ему свою собственную могилу, рядом с Леонтьевым (купил себе заранее хорошее место, но не смог не отдать другу).

Невзоров — это наш сегодняшний Розанов, но еще более философский и совершенно не «претыкающийся» о свойственный христианству антигуманизм. Для Розанова «во сладчайшем Иисусе мiр прогорк», и теперь надо страдать — или от прогорклости мiра, или от разлучения с христианством. Для Невзорова мiр прогорк по-любому, — хоть с христианством, хоть без, — да туда ему и дорога: ведь есть вещи по-настоящему интересные.

А что это за вещи, которые интересные? Вопрос неправильный: множественное число тут неуместно. Единственное, впрочем, тоже неуместно. Это достаточно трудно назвать, так как это вообще не имеет имени.

Это, собственно, то, в чем совпадают пегий жеребец и гнедая кобыла. Как, впрочем, и гнедой жеребец и пегая кобыла.

Тут сразу скажу, что интерес к жеребцам и кобылам, кто из них кто, и кто пегий, а кто гнедой, — очень важный интерес. Наука, которая не философия, только этим и занимается. И правильно делает. А если Невзоров нам об этом что-нибудь напишет, чтобы пробудить наш интерес, то, в случае серьезных намерений, мы пойдем дальше читать кого-нибудь другого, кого-нибудь из ученых.

Я бы не стал доверять Невзорову не то что жеребцов и кобыл, но даже совсем бесполезных вещей, даже богословов. Не могу забыть, как в одном интервью он перепутал сан первого богослова России, назвав его «патриархом Чаплиным».

А если оставить в стороне все эмоции, то дискуссия о Галилее, так удачно развернувшаяся между Александром Глебовичем Невзоровым и Игорем Сергеевичем Дмитриевым, ведет туда, куда надо, — к тому самому, что не имеет имени и что было в незримом центре дискуссий времен Галилея и чуть позже, в эпоху закладывания философского фундамента как современной науки, так и вообще мировоззрения людей Нового времени.

Александр Глебович сказал, что дискуссия между Галилеем и его обвинителями была дискуссией внутри научного сообщества, а не агрессией в адрес научного сообщества со стороны злых попов. В ней проявились свойства научного сообщества и социально институализированного научного знания — вполне похожего на религию, только, в сравнении с христианством, более жесткую. В ответ Игорь Сергеевич уточнил, в чем состоял предмет этого спора между учеными: спор был о статусе научного знания в сравнении с богооткровенной истиной. Галилей пытался настаивать на абсолютности научного знания, его оппоненты не могли с этим согласиться, так как считали, что вне божественного откровения ничего абсолютного быть не может. Большинство современных философов в этом споре согласились бы с инквизицией, а не с Галилеем, хотя относительно статуса богооткровенного знания у них может быть и иное мнение.

Для нас, читателей и Александра Глебовича, и Игоря Сергеевича, интересно взять оба тезиса как дополняющие и развивающие друг друга, чтобы вспомнить о том, что было дальше. Собственно говоря, дальше — уже в 1630–40-е годы — был Декарт с его «методом». Впоследствии о нем больше говорили как о методе научном, но для самого Декарта это был просто Метод. Метод познания. Один. Для всего познания — как научного, так и богословского.

Чем богооткровенная истина в ее понимании Римской курией периода Постреформации отличалось от истины научной? Постановления Тридентского собора или пусть даже и Библия — это ведь только тексты, только «учебники». Но так можно сказать, что и природа — это один большой учебник; кстати, как раз в Библии это уже и сказано (Рим. 1:20: Невидимая бо Его от создания мира твореньми помышляема видима суть, и присносущная сила Его и божество). Так что учебники отдельно, а знания отдельно. Ладно, пусть по религии у нас учебники идеальны. А как мы из них будем извлекать настоящие знания? И, кстати, почему эти учебники могут быть лучше, чем созданный Богом мiр, который, оказывается, тоже учебник? 

Получается, что то на то и выходит. Хоть наука, хоть религия — дело темное. Поэтому Декарт обратился к настоящим истокам, т. е. абсолютно неопровержимым фактам. Сначала (в «Рассуждении о методе») в качестве такого факта был взят факт собственного существования. Потом (в «Медитациях», которые их автор призывает читать медитативно — без соответствующего состояния организма получится отследить не саму аргументацию автора, а только ее проекцию на плоскость сознания) оказывается, что другим таким фактом — фактом первичной очевидности — оказывается бытие Божие. А это уже «религия в пределах только мистического опыта», хотя бы и самого скромного, но лишь бы настоящего…

Возвращаясь к Александру Глебовичу: начав с того, что никакой «религии в пределах только разума» не существует, Александр Глебович закономерно пришел к выводу, что и Канта не существует: пределы разума таковы, что в них ты останешься один на один с какой-нибудь инквизицией, как пауки в банке, а никого интересного там не встретишь.

Как сказал русский поэт об истинной науке — науке Декарта, а не науке Канта —

Брось же, разум, устрашенья,
У науки нрав не робкий,
Не заткнешь ее теченья
Ты своей дрянною пробкой!

 

Комментировать Всего 1 комментарий
К дискуссии о Невзорове

Понимаю искушение уподобить Александра Глебовича какому-нибудь значительному историческому персонажу, но, при всем уважении, сравнение с Розановым – это как-то совсем перебор (особенно если учесть все контексты, связанные с Достоевским, Сусловой и т.д. – и вовсе катастрофа!).

В свое время я тоже нечто подобное проделывал: когда мне посчастливилось работать над фильмом «600 секунд и вся жизнь», я честно сказал Александру Глебовичу, что вижу его – а для фильма всегда нужен «образ» – как Мишеля Фуко (без, понятное дело, известных «отклонений»). Фуко был и блистательным интеллектуалом, и ярым радикалом, но при всем при этом необыкновенно глубоким и тонким человеком, обладавшим удивительным обаянием личности – в общем, Невзоровым. И хотя, понятное дело, Александр Глебович со мной не согласился (думаю, все эти сравнения кажутся ему, по меньшей мере, сущей вульгарностью), после разразившегося на Снобе «вселенского» переполоха с Галилеем, я вновь вспоминаю Мишеля Фуко.

Был ли Фуко историком? Разумеется, нет, хотя, вроде бы, и писал «Историю безумия», «Рождение клиники», «Археологию знания», «Историю сексуальности»... Профессиональные историки постоянно ставили это ему на вид – ерничали, высокомерно высмеивали, подмечали какие-то неточности. Впрочем, где сейчас те историки – уже никто и не вспомнит, а Фуко твердо занимает первые позиции в профессиональных рейтингах самых значительных философов самого философского из веков – ХХ. Почему так?

Для Фуко артефакты истории были лишь расходным материалом. Как хворост, он безжалостно бросал их в топку своего мышления, чтобы разогнать и насытить голодную мысль. Мысль, которую, к сожалению, не в силах были поддержать незадачливые собеседники, не понимавшие ни глубины, ни объема, ни, что еще важнее, новаторства его подходов. Типичный пример – Пьер Адо, которому, кстати, сам Фуко и сделал научную биографию, лично пробив для своего оппонента профессорскую должность в Колледж де Франс. Фуко было безразлично, что Адо его не понимает и критикует, ему вполне хватало собственного наслаждения – видеть в работах Адо новый, сверхисторический взгляд, проявившийся в «Духовных упражнениях», потому что он-то – Фуко – в отличии от многих, умел такое замечать, видеть главное и, что не менее важно, получать от этого удовольствие.   

Выдающийся мыслитель отличается от посредственного способностью дать нам принципиально новый взгляд. Продолжение читайте здесь.