Все записи
13:28  /  30.09.19

3970просмотров

Я тебя никогда не забуду

+T -
Поделиться:

Вся моя лента сейчас плачет. Хочу вспомнить о самом знаменитом его спектакле - это фрагмент моей давнишней статьи для «Театра». Сколько же радости и силы жизни вы дарили нам все эти годы, дорогой Марк Анатольевич. И этого у нас уже никто не отнимет.

«1981 год. Марку Захарову — 48 лет, мне — 29. Я работаю в газете «Правда», где театром заправляет всесильная Галина Петровна Кожухова. Это она — о счастье! — взяла меня на прогон «Юноны» для начальства. Начальство в те времена спектакли душило, но само требовало билетов только на «Таганку», к Эфросу и в «Ленком». Через год умрет Брежнев, но пока все убеждены, что даже это ничего не изменит. Не этот — так другой. Мертвое царство. Оцепенение застоя. И тотальное бегство в другую реальность — книги, фильмы, спектакли. Пусть книги на папиросной бумаге, фильмы в богом забытых окраинных ДК, спектакли под угрозой закрытия — никогда театр в России (СССР) не был так жизненно важен и любим, как тогда. Ни до, ни после. Убеждена, что это обстоятельство и определяло главную особенность сценического искусства того времени: даже великие товстоноговские «Мещане» поражали сначала исторической правдой старика Бессеменова, а уж потом гениальной игрой Евгения Лебедева. А тоска по другой, более осмысленной и правильной жизни сводила с ума в легендарной васильевской «Взрослой дочери» сильнее, чем восхищала легкость и новизна приема. Именно на это время Захаров — с опозданием лет на десять по сравнению с Новым и Старым Светом — назначил премьеру полноценной русской рок-оперы. Он хорошо подготовился: уже прогремели «Тиль» и «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты».

Итак, в полутемном зале «Ленкома» сидят три с половиной чиновника и горстка журналистов. Начинается шаманское, мистическое, полное внутренней тревоги действие: луч-игла прожектора в зал, дым, расползающийся по сцене из ритуальной чаши, и — церковное песнопение. Спектакль вслед за «Иисусом Христом — суперзвездой» вообще был очень религиозный. Одна молитва сменяла другую. Только обращались не к Господу, а к Божьей Матери — она даже появлялась на сцене с младенцем на руках под небесные звуки контртенора (до спектаклей Виктюка было еще далеко). Это ее молили: «Плыву без компаса, зову без голоса — услышь мя, Родина!» Теперь за такие молитвы в неподобающей форме в тюрьму сажают, но тогда сравнение Казанской Божьей Матери с женщиной с вишневыми глазами, в которую во сне влюбился Резанов, осталось без комментариев со стороны церкви.

Дальше — больше: тяжелые аккорды медных духовых, разрывающая сердце виолончель, нелепое чудище-корабль, который по определению никогда не тронется с места, куда ему до Америки доплыть. И Николай Караченцов, молодой, мускулистый, в расстегнутой белоснежной рубашке не нашего кроя, кричит в зал своим хриплым, как у Высоцкого, голосом: «Российская империя — тюрьма… Расформированное поколенье, мы в одиночку к истине бредем». Конечно, тюрьма. Конечно, в одиночку. Ну ничего не изменилось — вот вам помимо прочего секрет тридцатилетнего успеха спектакля. Такую вечную для России модель создали Вознесенский, Рыбников, Шейнцис и Захаров: мы хотим перемен, мы хотим в Америку (которой нет — той, в которую мы хотим), и я тебя никогда не увижу, потому что люблю. Был героем — умер от простуды. А она тридцать пять лет ждала, дав обет молчания. Очень по-русски.

На первых спектаклях зал вслушивался в текст не дыша. Какая разница, мюзикл, или рок-опера, или современная опера, если чиновники — слепцы, идут на ощупь и нас за собой тащат в преисподнюю (один — пылающий еретик — незабываемая работа Александра Абдулова! — уже попался). Если «родилось рано наше поколенье, чужда чужбина нам и скучен дом», если «нас мало, нас адски мало, а самое страшное, что мы врозь». И сейчас врозь, если на митинг в поддержку политзаключенных заявлено 30 тысяч участников, а приходит — восемь тысяч. Впрочем, тогда о митингах и помыслить было нельзя — в «Ленкоме» был и наш митинг, и наша молитва, и наше отчаяние: «Прости меня, свобода и Россия, не одолел я целого пути». Его никто не одолел. Но каким же ожиданием свободы был наполнен тот спектакль!

Тогда что-то носилось в воздухе. «Но до Кельна я не доехал!» — звучал в ушах горький рефрен васильевского «Серсо». Мы тоже. Эфрос выпускает вторых «Трех сестер» — после запрещенных первых — и резко меняет мизансцену: если раньше три сестры разобщены, каждая в своей комнате, то теперь они сливаются в едином объятии и почти кричат: «В Москву!» — то есть куда-то туда, где осмысленная и благородная жизнь. Могли бы кричать и «На Луну!» — зал бы все равно понял. Захаров все это слышит, но хочет сделать спектакль не для рафинированной публики, а для всех. Поэтому он не боится попросить Рыбникова, который написал сложную музыкальную партитуру — молитвы, откровения, хоры, — придумать романс простой-простой, ну как кабацкая песня. Рыбников возмутился, но написал. Ни он, ни Захаров не виноваты в том, что сегодня этот романс растиражирован до неприличия. В спектакле он исполнялся дважды и каждый раз к месту: сначала его негромко пели морские офицеры — и вспоминались Пушкин, Лермонтов, «Россия, Лета, Лорелея», «все они безумцы, все они поэты», а потом дуэт Резанова и Кончиты при расставании — и обреченность любви, а каждая большая любовь обречена, звучала в их голосах. Мне лично всегда больше нравился трагический романс про шиповник и гибель незадачливых любовников — под него режиссер заставил героев влюбиться друг в друга за три минуты и на всю жизнь. Тут еще один запрос молодой в основном аудитории был удовлетворен: на вечную любовь.

Пародийные испанцы (как летал по сцене в роли жениха Кончиты тот же Абдулов!) и «Аллилуйя», громогласный ансамбль «Аракс» и сдавленный шепот Караченцова «Смешно с всемирной тупостью бороться»: Захаров не просто выразил в своем спектакле всеобщую тоску по свободе, он сам на два часа в пространстве Театра имени Ленинского комсомола под взглядами партийных бонз стал абсолютно свободным, и все было ему подвластно. Любой монтаж аттракционов. Такое бывает один-два раза в жизни. 

Обращения к Богоматери помогли: в спектакле в полном соответствии с законами рок-музыки присутствовало сильнейшее бессознательное начало. В какие-то мгновения хотелось вскочить, вскинуть руки и заорать от восторга: «А-а-а!» Как на рок-концерте. Я хорошо помню, как несколько месяцев спустя после того просмотра в небольшой компании, собранной у кого-то на квартире звукорежиссером Женей Лозинской — тогдашней музой и помощницей Рыбникова, мы слушали только что вышедшую пластинку «Юноны» и пели, взявшись за руки, — совсем как у Окуджавы. Честно говоря, ничего подобного больше в моей жизни не было. Признаюсь еще в одном: сегодня у меня перехватывает дыхание, когда я вижу молодого здорового Колю Караченцова, поющего «Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу». Когда-то у Захарова была лучшая мужская труппа в стране — и они дорого заплатили за свой успех.

Надо ли говорить, что на том далеком прогоне для начальства спектакль категорически не приняли. Я на всю жизнь запомнила фигуру Захарова в элегантном клетчатом пиджаке, одиноко стоявшую перед даже не сидящей, а вальяжно развалившейся в креслах группой «свиноподобных рож». Сколько же их было в жизни режиссеров того поколения! Не зная этого, никогда не поймешь их спектакли».

Оригинал