Ребенок одет, обут и тарабанит в дверь, требуя немедленного выхода. Я опять о чем-то задумалась.

С тех пор как закончилось отупение беременностью, приходится наверстывать упущенное: читать, смотреть, думать, анализировать. Мозг изголодался по работе и теперь, то и дело, включается и придумывает рифмы, разбирает по фрагментам фильмы, пишет синопсисы к книгам и сочинения на свободные темы. Процесс дошёл до того, что ради развития интересной мысли я могу внезапно остановиться на полдела, уставиться в стену не моргая, стать истуканом, пока рука, помешивавшая пару минут назад ложкой суп, не опустится в результате естественного расслабления в кипящее варево и не оживет.  Не то, чтобы я вынашивала какие-то архи-талантливые идеи, но желание мыслить и сам процесс мышления уже не контролируемы. Мне приходится снова и снова насильно возвращать себя к реальности.

Сейчас я концентрируюсь на ручках: поворачиваю ручку замка против часовой стрелки, нажимаю ручку двери и придерживаю за ручку взбесившегося малыша, чтобы он впопыхах не споткнулся о порог, не расшиб лоб, не сломал ту самую ручку. В считанные секунды, когда ребенок успевает надеть себе на голову соседский коврик или примерить поверх сандалии один из соседских же (безвкусных, но, сука, дорогущих) фирменных ботинок, я успеваю обернуться к зеркалу. Я это называю - «посмотреть на дорожку».

Ноги в синяках. Жопа укорачивает первоначальный замысел шорт незапланированным объемом.  Живот не принимает всерьез физических нагрузок по ежедневному ношению на руках пятнадцатикилограммового существа и важно надувается при каждом вдохе. Зато руки прилежные. Руки красивые, накачанные. Грудь – «Спасибо, лифчик!». Шея – «Пока живем…».   Лицо – «Прелести пубертата доступны каждому». Ну и волосы, которые уже ничем не испортить, потому что они в «крабике» и под ободком. Я ловлю свой смирившийся взгляд, но не успеваю ответить ему сочувствием – ребенок таранит пожарный шкаф.

Ну, пойдем, пойдем. Вот кнопочка загорелась, сейчас лифт приедет. Заходи! Да-да, здесь тоже кнопочки. А это лампочки: большааааяяя, мааааленькая, большаааая, мааааленькая… Куда ты показываешь? Ах, это зеркало! Это Максюня в зеркале,  а это… мама в зеркале… Лучше посмотри, как дверь сейчас сама откроется. Вот, правильно, выходим.

Слава улице без зеркал! Я прячу недостатки фигуры за аналогичными достоинствами младенца. Какое счастье быть пухлым малышом! Какое убожество быть подобной мамашкой.

Жара спала, на вечерней площадке полно народа. Здесь я не смогу унестись в кущи мыслительных рассуждений – слишком шумно. Лишь отметила с грустью классическую картину выгула потомства: детки в беседке, мамки на лавке. Записала в нейро-вокабулятор тему для разработки: «Я с тобой не играю!» - пропасть между родителями и детьми».

Чадо понеслось на первый круг по чужим игрушкам, я заняла свою обычную позицию общественной няни и, неотрывно следуя за отпрыском, по пути стала разнимать дерущихся, утихомиривать буйных, подбадривать забитых, знакомить с «хорошо и плохо» несведущих.

Привет, Айя, какая у тебя панамка – прелесть! Дима, ты чего разулся? Не хорошо, носочки испачкаешь! Варя, ты сегодня снова лошадок принесла? Нет? Динозаврика? Дай Максиму посмотреть, пожалуйста. Не дашь? Но ты же взяла его мячик! Надо делиться, Варенька, а то у тебя друзей не будет. Да, Максим, это жучок. Как он говорит? Жу-жу-жу! Правильно! Что такое? Варя мячик унесла? Ну ничего, зато смотри, что забыла. Это ди-но-завр. Он говорит: РРРРРРР!

- Здравствуйте, тетя Катя!

Брррр!!!!

- Здравствуй, Гриша. А мама где?

- вон – на лавочке.

Гришина мама – Лена, завидев меня, быстро прячет что-то за спину и растягивает виноватую улыбку.

Близкое соседство удаленностью в два этажа одного подъезда создает для нас некоторые обоюдные удобства, и мы предпочитаем делать вид, что симпатизируем друг другу. Гостевые обмены старшими детьми, когда хочется расслабиться, взаимовыручка недостающей провизией в процессе приготовления обеда, ну и прочие случаи форсмажоров домохозяек. 

Она по специальности кафельщик, я – журналист, она замужем за армянским рыночным торгашом, я – за русским корпоративным юристом. Она меня боится, потому что в некоторых вопросах я бываю до занудства правильной. Это всё моя интроекция и детские клятвы «Не быть такой, как мама!». Но то, что для меня вечная борьба с ленью и психологическими травмами, для неё – простое занудство и показуха. По этой причине она меня и не уважает. Помимо прочего я держусь бобылем и не предпринимаю попыток попасть в клан «Мамашек-корефанок нашего двора».

Что до меня, то я Лену, наоборот, не боюсь, но уважаю, как любого человека, удовлетворенного той жизнью, которой он живет. Уважение это, правда, выказывается исключительно готовностью перекинуться парой слов при случайной встрече. Сближаться мы с самого начала не планировали.

«Лена-Лееена» – нравоучительно протягиваю я и укоризненно качаю головой, потому что, хоть Лена и успела спрятать свою банку пива за спину, но другие члены «клуба» даже не подумали облечь все это безобразие хотя бы в бумажные пакеты.

- а ты чё, её знаешь? Такая, б.ять, фифа! – спрашивают барышни приятельницу так, чтобы и я услышала.

Она делает какие-то примирительные жесты руками и громко «тсыкает». Ей важно сохранить очередную возможность не бежать внезапно в магазин, а занять полкило картошки на суп, сошедши прямо в тапочках и в халате двумя пролетами ниже по лестнице.

Лена рискует. Она отделяется от своих и, таким образом, временно выходит из круга доверия. Медленное приближение подруги ко мне сопровождается шептанием её «тесных рядов», состоящих правда, всего из трех человек. Это большие женщины, грандиозные, реализовавшие свой потенциал ½ тонны общего веса. С одной из них мне довелось кратко пообщаться совсем недавно.

- Глеб, ту чё тут стоишь? Иди  катайся! – кричала она на сына

- Там Саша катается. – попытался оправдать ребенок свое «неудобное» присутствие рядом с матерью.

- На хер Сашу! Давай, иди! – и щупленького Сашу в этот момент, действительно, сдуло с качели.

В громкий диалог, оказавшийся доступным ушам невинных детей, вступила я.

- Это что? – прозвучал вопрос со вскинутой бровью.

- Эта шта? – передразнила она меня.

- как так можно?

- как так можна?

- пипец – пробубнила я себе уже под нос.

- пипес! – громко повторила обладательница прекрасного - не голоса, но слуха.

Я проиграла. Вернее, так дама восприняла мой физический уход из зоны конфликта без дальнейших пререканий, тут же демонстративно развернувши ноги и руки по периметру лавки.

«О, эти огромные перетянутые колбасы, способные двигаться!» – язвительно констатировала я её победную позу, но вовремя спохватилась и заткнула еще живой, пусть и в мыслях, скандальный нрав провинциалки.

И вот сейчас, пока Лена все еще идет ко мне, изо всех сил делая вид, что просто прогуливается, та самая «бандурша» возбужденно нашептывает что-то своему весовому клону и с ухмылкой бросает в мою сторону обжигающе-ядовитые взгляды.

Многие знают о развитом у меня в тяжелой степени недуге морализаторства (что не мешает   время от времени совершаться небезобидным авантюрам со мной в главной роли), хотя я сама, как это бывает в случаях алкоголизма, проблему признавать отказывалась – до недавнего времени. Короче, не стала я Лену отчитывать ни за «распитие», ни за «курение в общественном месте». И та, обменявшись со мной парой приветственных какделашных вопросов, успела вернуться как раз к разворачиванию скатерти-самобранки на широких коленях общественности.

Это была шаурма. Шаурма в квадрате - внушительная порция сборной нарезки, обернутая лавашем такого размера, что будь он тканевым, смог бы накрыть журнальный столик. Сразу видно, эту шаурму поедают знатоки (ибо места знать надо) и достойнейшие из достойных таких порций - настоящие русские женщины, которые и коня погубят ленивой подножкой, и от горящей избы одним плевком даже уголька не оставят.

Мясистые щеки в жирных подтеках, куски, выпадающие из недр жадно сжимаемого фастфуда, широко, по-хозяйски расставленные ножищи и подпертые о них тяжеловесные локти. Чавканье. Чванство.

Я смотрю и терплю. Продолжаю смотреть и внутренне изнываю от отвращения. Я не моргаю и вижу уже только свой внутренний суфлер, мотающий череду проклятий, оскорблений и мата. Я не-на-ви-жу их и сжимаю кулаки со всей силой, на которую способна. Ногти больно впиваются в ладони и это приводит меня в себя. Стоп-стоп-стоп!    

«Каждый человек, встретившийся на пути, предназначен тебе кармой» (Х. Мураками, «Кафка на пляже») – вспомнила я. «Никто тебе не друг, никто тебе не враг, но каждый человек тебе учитель» (индийская поговорка), так, что там было еще? Я достаю из памяти высказывания, способные заставить меня реагировать нормально на свою же ненормальную реакцию. Это только моя реакция. Больше никого «эти люди» не волнуют.

Я всё еще учусь уважать людей, удовлетворенных чуждым для меня образом жизни.

Не бывает плохого или хорошего, мы сами придаем всему нужную эмоциональную окраску – подытоживаю я сеанс аутотренинга.

Я всё еще учусь адекватно реагировать на внешние раздражители.

Они продолжают: едят, пьют, курят.

Я успокоилась. Я делаю куличики сыну и веду привычный монолог, вернее диалог с собой. Он, скорее, носит характер самопознания и изучения людей, как личностей, рассуждение на общую тему с использованием конкретного примера и без, уже без, эмоциональной привязки к нему.

Я- Чем я отличаюсь от этих женщин, если брать общее понятие?

ЯЯ - По идее мы одинаковы.

Я - Женщины любят примерять на себя различные роли, надевать образы. Один из самых распространенных – образ кошки. Чего уж греха таить, я частенько в это играю. В частности, когда необходимо именно поведенческое проявление в конкретной ситуации. Проходишь мимо стайки мужиков - изгибаешь спинку. Нужно примириться с мужем – заводишь «мурлыкальную» шкатулку. Бесишься с детьми – выпускаешь коготки, прикусываешь «нерадёнышей» за уши.

ЯЯ - А какие образы примеряют на себя эти женщины? Стервы не про них – стервы любят себя до одури. Ведьмы? Не с грузностью и грубостью «этих» – таинственность-то где? Интриганки? Слишком прямолинейны. Но ведь мы: и я и они – носители одной женской психологии. В чем тогда их женская самость?

Я - Если у нас одинаковое гендерное сознание, задатки, направленные предрасположенности слабого пола, то в чем может выражаться их игривость, какое оно – их кокетство, флирт, в чем заключается их загадка, сколько раз в день они смотрят в зеркало и какими мыслями сопровождается этот процесс?

ЯЯ – А в каком месте они любят себя трогать? Между пятой и шестой складкой на животе или под тройным подбородком? Наверное, трудно любить собственную огромную задницу…

Я -  Точно! Комплексы! Они есть у всех женщин: у меня  «кривые ноги», «морщины», «синяки под глазами», «старые руки», «ногти слоятся»; «он меня разлюбил», «я ему не нравлюсь», «я плохо танцую», «я не осилила «Капитал» - я тупая». Даже, если допустить, что передо мной пример проявления стопроцентного гедонизма, что-то должно быть…

ЯЯ - Хромосома присущая женскому полу не может просто взять и уснуть, гормоны не могут перестать бурлить, только потому, что их обладательница приняла решение стать бесполым потребителем удовольствий. Где либидо? Где секс? - я спрашиваю.

________________

Я не сразу замечаю, что ребенок рассеянно ходит вокруг песочницы и трет глаза. Хочет спать. Я опять сорвалась.

- Ну, иди на ручки?

Напоследок бросаю взгляд на «компашку» и чувствую себя относительно каждой женщины из «этих» дюймовочкой и стройняшкой. Мне кажется глупым и напрасным хуление собственного отражения двумя часами ранее. Я крепко прижимаю к себе малыша, покусываю его за ушко, он смеется и жмется в ответ. Проходя мимо разрытого котлована на пути к дому, я контролирую осанку и сокращаю размер шага. Над ямой поднимаются головы интернациональных строителей, какая-то из них говорит:

- ух ты! Какая кошечка!

Я улыбаюсь. Моя кошка перевоплощается в стерву, которая любуется собой и самодовольно отмечает, что на тех колбасных женщин с шаурмой наперевес и мужья, наверное, уже давно не реагируют.

Наш папа уже дома, встречает с удивлением.

- что это ты так странно улыбаешься?

- это моя «ведьма» проявилась – отвечаю я и наслаждаюсь его изумлением.

Сейчас мы поужинаем, уложим ребенка и завалимся под кондиционер. Когда у нас все хорошо и он обнимает меня, мне нравится чувствовать себя слабой. Я, наконец, перестаю думать, сворачиваюсь клубочком, он гладит меня и я старательно мурчу. Обычно в этот момент он задает «наш» любимый вопрос: «Ты ведь любишь маленьких пушистых котят?».

- да-да! Они такие миленькие! Такие фыр-фыр-фыр!

Мы оба смеемся. Это спасительная игра для многих сфер нашей совместной жизни. И сколько бы книг мы ни прочитали, сколько бизнес-проектов не провели, каких бы вершин развития не достигли, мы всегда будем в неё играть, чтобы сгладить соперничество, избавиться от соблазна перепрыгнуть друг друга, сохранить легкость нашего бытия.

Может быть, вы тоже любите маленьких пушистых котят?