...Моя беда, а не вина,

Что я - наивности образчик. (с)

 

В детстве я часто задавала подобные вопросы: «Почему ОНИ так поступают? Разве ОНИ не боятся, что кто-то может и с ними так поступить? Неужели, когда ОНИ делают больно, то не пытаются представить, что чувствует тот, кого они обижают? Ведь, если это представить, то самому становится ужасно больно.» Под словом «они» я имела ввиду людей, от решений и действий которых зависят те, на кого эти решения и действия влияют. «Ну там всякие президенты, директора, солдаты…» Тогда я еще не понимала, что взрослые, а особенно высокопоставленные взрослые, живут не в том мире обычных людей, где живу я, бабушка с дедушкой и добрая овчарка Рада. Мне было невдомек, что кому-то о существовании нашего замечательного города Георгиевска, где я хожу в школу, где кипит настоящая жизнь, совсем неизвестно. ОНИ узнают о подобных точках на карте, только если те случайно оказываются на их «стратегическом пути следования гегемонов».

Я дожила до тридцати и только сейчас узнала о поселениях Изварино, Горловка, Луганск, Славянск… Много новых мест я открыла за последнее время. Я видела в новостях детей, которые уже никогда не пойдут в школу, женщин, которые не увидят своих внуков, мужчин, которые так и не построят дом, не посадят дерево, не родят сына. Я видела конец той жизни обычных людей, в атмосфере которой когда-то росла сама. И пусть Георгиевск – не Украина, но говор, с которым впоследствии боролись кураторы московского ВУЗа, они называли именно «украинским». А словечки: побачили, чуешь чи не чуешь, жменька, дивчина, чучундра и мн. другие, заимствованные мной из речи родных бабушки и дедушки, и гармонично вставлявшиеся то и дело в русские предложения, оказывается, называются суржиком. От него меня тоже избавили, потому что «профессиональный журналист не имеет говоров, диалектов и лексического мусора. Настоящий журналист говорит чисто и правильно».

Если вы думаете, что я выкладываю очередной аналитический пост по ситуации на Украине, то ошибаетесь. Тут пойдет речь о трёх фильмах.

Первый из них (Голгофа, 2013) заставил меня задуматься, второй (Воровка книг, 2014) – довел до иступленного рыдания, а третий (Пятый элемент, 1997) – помог с самоопределением в этом мире.

В «Голгофе» настоящий Содом и Гоморра:

- Провинциальный городок, собравший в себе боль, страхи, комплексы, пороки, разврат и преступления, показанные в камерной заунывной обстановке.  

- Узкий круг жителей, потерявших веру в себя, в справедливость и в Бога.

- Церковь, в которую ходят тайно или анонимно, чтобы покаяться и поставить галочку в списке задач на неделю, а потом с чистой совестью продолжить богохульствовать, извращаться, заполнять свой сосуд грехов до получения очередной недельной индульгенции от местного пастора.    

- Пастор - престарелый мужчина, вступивший на священную дорогу в сознательном возрасте по зову души, становится последним и крайним. Крайним для всех и во всем, потому что настолько непоколебим в своей вере и доброте, что огребает по полной от подонков, «ищущих» истины в риторических вопросах, задаваемых с сарказмом, но не в своем сердце и собственных поступках, на которые указывает им духовный наставник. А последним отец становится в прямом смысле слова, потому что церковь сгорает, преемник отлучается от службы и из города, а самого пастора убивают. О предстоящем умерщвлении он узнает ровно за неделю и, собрав всю волю и веру в кулак, стойко проводит отведенное время в созерцании. В назначенный час он приходит в указанное место, чтобы смиренно отойти в лучший мир, но ему страшно. Он много читал и изучал, он понимает, что никакого лучшего мира за навечно закрытыми веками не существует.

Помолитесь, отец! – Я уже помолился. – Тогда, прощайте.

Он умер ни за что. Он умер за то, что не сделал никому ничего плохого, за то, что всю жизнь нес добро и просвещение. Именно этот факт и стал причиной для несчастного, поднявшего руку на святое. Так он хотел обратить внимание общественности на проблему педофилии в приходах. Ведь, если убить плохого священника, никто не заметит, а хорошего – заметят все. Ничего личного, просто отчаяние.

«Воровка книг» обречена на потерю близких.

Все, к кому она привязана узами крови, интересами, мечтами, общим столом, общим подвалом, общей дорогой в школу и в будущее, погибают от фашистской руки.

Девочка маленькая, она не разбирается в политике, экономике, военной науке, хитросплетениях стратегий, правильности и непоколебимости выбранного курса диктатора, его доводов, аргументов и распоряжений. Да ей это все и не интересно, она только просит каждого отдельного любимого человека не покидать её, чтобы продолжать вместе читать украденные и объявленные вне закона книги, чтобы, как прежде, играть в футбол на мостовой, сшибать коленки и радоваться такой пустячной боли, чтобы вписывать в настенный словарь новые непонятные слова, играть в подвале в снежки, слушать узорчатую гармонь и сравнивать солнце с серебряной устрицей. Она не поддается гипнозу антикоммунистических речей со сцены, не впадает в антисемитский транс и только-только начинает подозревать, что с миром что-то не так.

Не знаю почему, но такие фильмы я смотрю болезненно: сжимаюсь, вскрикиваю, дрожу, вздыхаю с облегчением, снова сжимаюсь, а потом - в конце - иду курить и реву. Бывает очень стыдно, ведь я взрослая! Я не должна пропускать через себя, я должна просто смотреть, чтобы потом где-нибудь блеснуть: о, этот режиссер такой режиссер! Какие мизансцены, грим, антураж! А концепт?! Вы только постигните!

Я не могу. Не могу в таком ключе обсуждать увиденное, потому что это увиденное – часть мира, в котором мы все живем. Это не интересная выдумка художника, это документалистика, это инсценировки преступлений против человечества, настоящих – с кровью, агонией и не монтажным затемнением.

- Что бы ОНИ сказали? Что бы ОНИ сделали, если бы их всех собрали в каком-нибудь подвале и в качестве пыток использовали показ подобных фильмов?

- Кать, что с тобой?

- Откуда вообще берутся все эти Псаки, Путины, Порошенки?

- Ну-ну, успокойся!

- Они же тоже были детьми, верили в чудеса, сочувствовали собачке, подвернувшей лапку!

- И что?

- Что? Вот именно! Что с ними происходит, когда они восходят на свои высокие посты? Почему ОНИ забывают состояние «обычного человека», который ничего не решает? Почему они начинают мыслить категориями: население, войска, несовершеннолетние граждане, территория? Куда деваются: человек, ребенок, безусый солдатик, отчий дом? Все окружающее становится для них списком терминов, и они играют в них, как в универсальный пазл – то так приложат, то эдак поставят – и всегда всё соединяется, даже то, что не должно. Не должны соединяться «зона боевых действий» и «несовершеннолетние граждане», например. Да и «зоны боевых действий» не должно быть.

- ты такая идеалистка…

- я должна удивиться? Да, я такая, но то, что другие не такие – абсурд. Мир сошел с ума. Вот о чем ОНИ думают, когда ложатся вечером в кровати, остаются один на один со своими мыслями? Что-то где-то у них там покалывает? Или испытательный срок на больших должностях требует ампутации сердца?

- ты все равно ни до кого не докричишься.

- да. Знаю. Но, если бы я поняла это раньше, то не стала бы рожать детей, потому что в подобных условиях это не гуманно. У меня перед глазами все время стоит фотография девушки с ребенком, погибших при бомбежке в Горловке. А ведь, случись так, что я бы родилась и жила в этой самой Горловке, то на этой фотографии были бы…

- все хватит! Не загоняйся.

Это мой диалог с мужем после просмотра «Воровки книг». Он не выносит таких моих «приходов» и спешит ретироваться, как и в тот раз. А я осталась и подумала, что подобное восприятие чужой боли мне знакомо. Где-то уже было такое…

Вспомнила! В сцене, где рыжеволосая девушка за считанные минуты узнает историю Земли. Она читает с экрана, смотрит, читает, смотрит и заболевает, и плачет… Это «Пятый элемент», который сочли бы, наверное, идеалистичным и наивным, кабы не всемогущий Брюс (не путать с «Брюс всемогущий»). Там, где он, всегда движуха, треш, сексуальный прищур и высокие рейтинги. Но всё, что идет по сюжету после сцены, когда героиня попадает в информационную мясорубку истории земной цивилизации, воспринимается уже как сказочка. В жизни, к сожалению, нет лобного места, где простое математическое сложение природных веществ и явлений, даже с любовью, избавит нас от внешнего мрака. Это лобное место раздроблено и рассыпано по сердцам, как и мрак, сугубо внутренний, у каждого свой. И, если мы не в состоянии спасать планету путем спасения себя, то никакой Уиллис нам не поможет. Несуществующая панацея – идиллия общности.

Прожитая треть моей жизни наблюдала стабильность лишь в одном – обвинении в наивности. «Ты как будто вчера на свет родилась! Эх ты, святая простота!» - сколько, сколько раз я слышала что-то подобное?! И каждый раз пыталась оправдаться, де, всё понятно - что к чему, но хочется верить в лучшее, потому что так правильно. За тридцать лет я прослыла доверчивой дурочкой, простодушной провинциалкой, милой глупышкой.

Мне ставили в укор то, чем нужно было гордиться. Только сейчас я перестала рефлексировать и пытаться натянуть на себя раскаленную маску взрослости - оправданного цинизма, жестокости и расчета. Мне больше не стыдно. Мне не стыдно заявить во всеуслышание, что я хочу жить честно, любить сильно и умереть естественно. Ах, это так не интеллектуально! Ну и хрен бы с ним.

Я – пятый элемент, инопланетянка. У меня есть только одно оружие – любовь. Оно не спасет мир. Возможно, оно похоронит меня раньше срока. Так принято на этой планете. ОНИ так распорядились.