Метафора – золоченая рамка для полотна откровенности.

В тридцать я не стала умнее или эгоистичнее. В тридцать я стала решительнее. Не за один день, но относительно прожитого отрезка – резко.

К примеру, накануне юбилея я пошла в тату-салон и набила на холку очаровательный женский глаз – осуществила подростковую мечту. Почему не кошечку, пантеру или змейку? Почему не глубокомысленную надпись на латыни или жизнеутверждающий китайский иероглиф? Не знаю. Но человеческий глаз, а вернее взгляд, который он выражал в тот или иной момент жизни, был неотъемлемой частью становления моего характера. Звучит странно, конечно, но так повелось. Все творческие «приходы», многочисленные приступы апатии и меланхолии, мелкие и крупные неприятности, «отходняки» после скандалов с мамой и первым мужем приводили меня в укромное местечко и ощущения водили моей рукой по бумаге. Я рисовала глаз. Один. Ровно один глаз, но красивый.

 Иногда из него вытекала слеза, полная звезд. Иногда в зрачке проявлялся убывающий полумесяц, а иногда наступало полнолуние. В разное время в белке плавали рыбки, прорастали колоски или изгибались водоросли.  Ресницы изначально были просто длинными, со временем я нарастила объем, а после моего отъезда на учебу в Москву некоторые волоски стали выбиваться из века непослушными лепестками неведомого хищного цветка. Позже появились и стебель с листьями. Вряд ли в природе существует такое растение. Что-то аналогичное произрастало в «Тайне третьей планеты», правда не столь эстетичное и экзистенциальное.

Глаз осуществился. Теперь это моё всевидящее око, символизм и обязательство перед самой собой разбираться в перипетиях существования, видеть окружающих насквозь. Не зря, когда рисунок выжигали горячей иглой на позвоночнике в моей личной эрогенной зоне, я сидела как истукан, сжавшись в комок и медитируя до «капитошек» перед глазами. Да, это были не искры, а радужные пузыри, которые медленно раздувались и неслышно лопались – что-то подобное испытываешь при отите.

Теперь, я как тот волчонок подружилась со сказочными «капитошками» и мы помогаем друг другу. Я им – появляться на свет, они мне - сохранять внешнее спокойствие и рассудок.

 Мама.

Как только в мире появилась наша сцепка «мама-дочь», я начала испытывать боль. С самого рождения и до сегодняшнего дня она со мной, боль в смысле.

По восточному календарю мама - кошка, я - крыса. По психологическим характеристикам вампир и донор. По замашкам садист и мазохист. Между нами всегда существовала угроза расправы путем пожирания друг друга.

Получается, если на том свете дети сами выбирают будущих родителей, то я - абсолютно алогичное существо, желающее себе зла. Согласно естественному отбору я должна была вымереть в считанные часы после рождения. Этого не случилось только благодаря социальной составляющей «оцивилизовавшихся» людей. Общественность следит за тем, кто наследил, и маленький брат старается не «лажать» хотя бы в серьезных вопросах.

Короче, мама старалась изображать любовь и заботу, но, к счастью, на расстояниях. Они разделяли нас большую часть параллельных периодов: её становления и моего взросления. Порой они сокращались до прикосновения, но за считанные секунды снова начинали увеличиваться под действием чувства самосохранения: до вытянутой руки, до разных концов двора и, наконец, снова до привычных и приемлемых для нас - минимальных 200 км. Мама не без радости снова уезжала пахать свои поля, я облегченно вздыхала на месяц вперед и, выжатая как лимон, раньше обычного ложилась в кровать, не выучив уроков.

Общественность время от времени требовала воссоединения семьи. Вынужденные сближения сопровождались разными явлениями: то слезами, то побоями, то скандалами, то равнодушием, то чувством вины и снова слезами.

В мои тридцать упомянутая цикличность застала меня на этапе побоев в сопровождении маминого состояния аффекта. Причины и следствия в данном случае не важны. До наступления следующей стадии я поспешила увеличить дистанцию, чтобы отдышаться, передохнуть. Но, в связи с особенностями проживания и занятости, мама снова оказалась неподалеку, километрах в тридцати. Поэтому моё равнодушие терпит фиаско и тщетно пытается удержать чувство вины и слезы родительницы. Если не удержит, легко догадаться какая стадия последует дальше. Все-таки 30 км для нас маловато…

Спасибо третьему глазу, который неусыпно следит за моим самоконтролем. Я теперь всегда отдаю себе отчет в происходящем. За много лет все-таки удалось выучить главные уроки и теперь из головы каждый раз выуживаются нужные аксиомы и тезисы. Они очень эффектно появляются в брызгах лопающихся «капитошек». Истукан тренируется и держит форму.

Муж-ь-Я.

Моя внешняя жертвенность заставляет мужчин обманываться уже с первой встречи. Знакомство происходит примерно по следующему сценарию.

Я скромно заполняю какой-нибудь уголок своими пышными формами и, будто испуганная лань в кустах, слежу за охотящимся тигром. Он пленит меня своей вальяжностью, раскрепощенностью, мощью и блеском глаз, затмевающим блеск клыков. Я пристально слежу за каждым его движением, а он делает вид, что не ощущает моего присутствия. Я в свою очередь притворяюсь, что не замечаю его вздымающихся ноздрей, вычленяющих мой запах из множества других. Он не торопится и держит меня на отрезке прицельного прыжка.  Он великодушно смотрит в другую сторону, оставляя за мной надежду не быть схваченной. Он делает свою охоту увлекательной, намерено замедляя процесс выслеживания, но мы оба ждем закономерной развязки, когда я осторожно покажусь из укромного уголка и почти сразу попаду в его лапы.

Такое со мной случалось дважды. Остальные мужчины не подпадали под описание гордых хищников. На самом деле это были или падальщики, от которых я просто сбегала, отключив по совершенно понятным причинам готовность умереть, или такие же парнокопытные как я, с которыми, в силу схожести повадок, элементарно скучно – ни тебе адреналина, ни игры, ни кровавой развязки. Знай себе жуй изо дня в день травку и смотри вдаль осоловевшими глазами – такие перспективы меня не прельщали.

Дальше я ухожу от сравнений и возвращаюсь к тем двум случаям, когда я позволила себя «изловить». Оба знакомства перешли в стадию серьезных отношений с совместным проживанием, рождением ребенка и срыванием масок. Оба же случая закончились расставаниями по банальной причине – не сошлись характерами. Потому что я – вовсе не лань, а мужья – совсем не тигры-завоеватели. Оба раза вина была моей. Когда приходила стабильность, становилось слишком скучно прожить свой срок по одному сценарию.

Первый брак я разрушила из-за безрадостной перспективы потерять себя и свой крутой нрав, подстраиваясь под навязываемые мне чужим семейством стандарты замужней женщины. Второй - ровно по противоположной причине - попытке подвести под стандарт семейного мужчины человека, живущего творчеством и общественной жизнью.

Оба мужчины достаточно сильно любили меня. Допускаю, что и до сих пор любят, но со мной не возможно жить, потому что я всегда нахожу к чему придраться. Мне самой плохо от этого моего качества, но спасительный тридцатник и дополнительно открывшийся глаз позволили принять правду о себе и найти решение. В итоге, я не без страха избавила себя от задачи быть чьей-то хорошей или плохой женой. Я решила быть одна.

 Мои мужчины – амбициозные и свободолюбивые гордецы, им сложно отдаваться без остатка земным обязательствам. Самое ужасное, что я такая же как они и потому, между мной и людьми, узаконившими со мной отношения (сколько бы их не было), всегда будет непроизносимая буква с названием «Мягкий знак», прозрачная стена творческого самоощущения: муж-ь-я. Мне было страшно и невыносимо расставаться с ними, ровно до тех пор, пока я не окуналась в любимое дело – графоманство, и тут уж даже детям сложно отвлечь меня и получить законную тарелку с кашей.

Я не хочу стирать, готовить и убирать по регулярному распорядку, я не могу этого делать. У меня уже трясутся руки в предвкушении клацанья по клавиатуре, у меня зудит в голове, у меня роятся мысли и идеи. Я не принадлежу себе.

Писательство.

Я пописывала, сколько себя помню. Мама до сих пор хранит мешки ежедневников, тетрадочек, клочков бумаги с моей мыслительной энтропией, страдающей анахронизмом. Уже не важно -было все это записано на бегу, на коленке или с толком и расстановкой в свете фонарика под одеялом, не важны числа и годы, важно, что все это разрозненно и наивно. Я ловила проблески подросткового сознания, искорки первого жизненного опыта и зарисовывала их, вместо того, чтобы проследить путь, по которой эти искорки летели. И мне казалось, что я пишу – ха-ха.

Слава Богу, наступил тот день, когда я поняла, что все это надо собрать, сохранить и использовать в качестве составляющих для сюжета будущей книги - книги о себе. Да, нескромно, да выпячеваемо, да, пока не придуман сюжет. Всё как всегда – не так, как должно быть – есть мясо, но скелет еще не сформировался.  Ладно, поживем еще, нарастим кости.

Пагубные привычки – не курение и режим совы, которые портили мою внешность последнее десятилетие, а рефлексия, безосновательная показная самоуверенность, эмоциональность и безстраховочное лазание по самым крутым утесам плохих воспоминаний – заставляли меня плакать, орать, ставить драматические сцены с театральными клише и речевыми штампами для родственников и друзей, беспричинно смеяться и пребывать в уверенности, что впереди еще куча времени, чтобы сесть и написать свою книгу, а пока…

Пока я, как мне кажется, плодотворно искореняю эти самые привычки, прохожу реабилитацию в специализированном центре «Кризис среднего возраста» и кто-то постоянно напоминает мне: «Сейчас или никогда. На какую чашу весов поставишь, та и перевесит.» Мне стукнуло тридцать, у меня по-прежнему вагон времени впереди, но и позади тоже. И этот, что позади, пустой, полый, его заносит при любом маневре. Теперь мне нужно намного больше терпения, мастерства и упорства, чтобы нагнать упущенное время, довести свой состав в точку Б и не сойти с рельс. Да, нужно торопиться, потому что скелет только-только окреп, а мясо уже давно с запашком.

 Я уже говорила, что являюсь мазохисткой? Кто-то путешествует, кто-то строит карьеру, кто-то просто живет, а я вбиваю поочередно в себя три воображаемых колышка: маму, любовь и творчество. Мамин колышек надломился у основания. Любовный – расщепился. Остался последний и я собираюсь вбить его одним ударом, чтобы не испортить. Сейчас, только как следует замахнусь и…

P.S.: Вот тут еще две метафоры, которые имеют ко мне прямое отношение, но, почему-то к тексту оказались «не пришей кобыле хвост»:

Уж лучше быть голодной и злой пираньей, шныряющей по мелководной речке, чем прозрачной медузой, безвольно несомой приливом на каменистый пляж.

Тянуть из себя эту ниточку, тянуть, пока она не застопорится о материю сознания узелком – маленькой такой причиной, с которой всё началось, а ты даже не догадывался.