Четырнадцать лет в Москве живу, а всё никак привязанность к ней не оформится. Мама отправила, в институт платный засунула. «Будешь» - говорит: «журналистом, раз к писанине тяга». А я и правда писать начала класса с восьмого – это у меня неизбежность подростковой романтики с приспособленчеством совпала. Я ведь ленивая была с младенчества. Ко мне только собираются руки протянуть, а я уже мешком и обмякаю, успей-поймай. А писанина была мне выгодна, чтоб всяких Белинских и Добролюбовых не изучать, да над выводами по сюжетам классиков не корпеть. Придешь в класс, а там только и слышен бубнеж: «Большая часть публики совершенно отрицала в Онегине душу и сердце, видела в нем человека холодного, сухого и эгоиста по натуре…». Вся эта зубрежка была мне не по зубам, потому что невозможно выучить рассуждений о предмете, с которым ты не знаком. Да, Онегина я не читала, поэтому и тест этот популярный, что на ФБ висит, не прохожу. Как он определит мою былую внимательность во время чтения Онегина, если я его не открывала?!

И вот сидят они, повторяют полушепотом: «Светская жизнь не убила в Онегине чувства, а только охолодила к бесплодным страстям и мелочным развлечениям…», а я, довольная, уже тетрадочку свою достаю со стихами. Сидела давеча допоздна, смотрела на луну и страдала: отчего завтра непременно в школу надо, вставать рано, волосы щеткой драть, да живот опять втягивать, чтоб во второгоднюю юбку влезть? О том и стих у меня уже готовый на следующий день, мол, «колея моя круговая и не вырваться из неё, я намечена для страданий и для горького мумиё…» Дословно не помню, как-то так.

Учительница заходит со звонком, а я уже у стола её стою с глазами полными печали и тщеты. Простите, Татьяна Александровна, можно я вам на суд произведение своё представлю? – тихо так, скромно, не напирая. А она, помня, что я на воспитании бабушки с дедушкой, что родители далеко – деньги зарабатывают, всю мою лицевую хмарь за чистую монету принимает. Пробегает глазами по корявым строчкам, по размытому смыслу и ручкой пухлой по плечику меня поглаживает: «Садись, садись, Катенька». А я и рада стараться. Понурю голову и покорным телятком к парте своей бреду, встречного – отвечающего по Белинскому, к доске пропускаю. А Татьяна Александровна в это время пятерку в журнале вырисовывает по литературе, да четверку по русскому выводит в знак эмпатии.

А как в Москву я приехала, очень быстро поняла, что биографию мою здешние лекторы не знают и на печаль вселенскую не ведутся. Всё, что удалось выжать, так это прозвище – Снежная королева. Так и ходила с ним два года, пока не похудела, замуж не вышла, да на заочку не перекочевала. Там и ребеночек подтянулся. К тому моменту муж уже знал подробности моего взросления без маменьки и тятеньки вдоль и поперек. Просвещен он был и на предмет, что я натура пишущая, страждущая и душа у меня многострадальная. Писать, правда, я перестала полгода как к тому моменту, потому что мой продукт, как я уже сказала выше, успеха не возымел, а то, что требовали в институте, перу под руководством моей руки не поддавалось. Так и стала ребеночка растить, да в устной форме страдать: убили, вишь, пеленки-распашонки во мне единицу творческую. Ну, муж не выдержал, да и влюбился после трех моих «уходов навсегда» в девицу, обеспеченную и жизнерадостную. Ви-Ви стал её называть. Не срослось у них.

А я поняла, что мир не стоит на месте и надо бы приспосабливаться как-то. Работ переменяла кучу, наглостью обзавелась, дерзостью. От гэкающего суржика избавилась, тексты начитывать исхитрилась, да деловитость на собеседованиях включать. Первое время трудно было с моим размашистым слогом в хронометраж новостной втискиваться, но сдюжила и с этим в конце концов.

Одеваться научилась: бижутерии комплект, сумка и обувь одного цвета, а там хоть в сарафане деревенском – все равно за стиль примут. Как станут с тобой мудрено говорить, актуальные новости обсуждать, а ты не в зуб ногой, так и кивай с умным видом, а как пауза, так и задавай вопрос вспоможительный – и что ж теперь? Или – правда, ну надо же? Или -  какие варианты на твой взгляд имеются? Что-то в этом духе, короче. А потом скорей в тырнет: ЕС – это…, ОБСЕ – это, инфляция – это…, парадигма – это…

Человек я к интеллектуальному труду сам себя освободивший, а потому отказывалась мышца моя верхняя термины новые усваивать. Так и бегала к тырнету каждый раз. А термины эти, словосочетания всякие, названия, так и летят на меня до сих пор, как снежный ком наматываются. Пришлось еще тогда шпаргалку сделать. Отследила я модные всякие словечки типа: экзистенциализм, эмбарго, ювенилизация, промискуитет и прочий пацифизм, создала документ на рабочем столе, назвала «Словарь» и начала заносить туда все это с расшифровками. Как надо мне по работе текст написать, да эрудированностью блеснуть, так я туда сразу и вожу носом по списку, пока что-нибудь по смыслу подходящее не найду. А если не нахожу, так беру какое-нибудь самое безобидное, но умное чтоб обязательно, и к нему уже смысл остальной подтягиваю. Длинный у меня этот список уже, но полезный. Всяк удивляется – в разговоре-то не шибко блещет, а тексты пишет, что и задумаешься над чем сурьезным ненароком. Я на это всегда отвечаю: косноязычность в разговоре может быть признаком писательского мастерства, а иной бывалый оратор на бумаге и двух слов связать не может. Так и живу в этой Москве, знай приспосабливайся!

Нет-нет, а я все-таки к своим тянусь, людям из простых. Нравится мне и о дождике повздыхать с фермером, и пташке порадоваться со старицей, а то и пузо понадрывать с шебутной босоногой ватагой. Не думают они притворяться, хоть бы страшно, а хоть бы и отрадно. Знать не знают баррелей да котировок, зато посевом разумеют, всхожестью, и на базаре всяк своего кулика нахваливает – заслушаешься. У того помидоры, что гранаты турецкие агромадные, а мясистые, вот те крест, твой теленок молочный, тока вкуса исто томатного, да аромата поражающего. А у этого, глядишь, огурцов десятка ящиков как не было – расхватали за час. А фокус-то в слове добром всего-то и заключается, в совете на заметку сметливой хозяюшке. Ты, говорит, к хрену-то, чесноку, да зонтикам укроповым, лист смородиновый в банку положи, да чтоб всенепременно с нижнего куста. Они вишь там забористые уже, крепкие, да так крепость свою огурчикам и передадут – хрустеть - не перехрустеть. Ты только секрет никому мой не открывай, с тобой только и поделился, вижу лицо у тебя приветливое, вот и рецептуру от сердца отрываю наследную в поколениях. Баба зардеется, всколыхнется, да и махнет рукой – на салат хотела, ну так и быть, вешай еще и на засолку добавочных пять кило, испробую «ихсхлюзиф» твой. И только она в плодово-ягодный ряд за кумпотным набором завернёт, а этот уже следующей втюхивает, чего ей не надо было, да вдруг полезным оказалось. Ээ-эх, тетёхи!

В Москве-то базаров нет, рынки только бездушные, лоск искусственный да деньга к деньге приторачивается. Здесь, чтоб с кем за просто так поболтать, постараться надо. Не любят простодушие, хоть тресни. Ну, в магазинах ещё хуже, понятно. А потому я каждый такой случай общения помню, даже, если воды уже утекло. Вот весной гуляла с лялечкой во дворе, воробышков показывала: юркие, любопытные, сплошь серенькие да неприметные, а вот ты глянь, как лезут на рожон, будто каждый из них павлин распушенный. И вдруг собачка налетает, да все павлины опять в воробышков обращаются и упархивают повыше, чтоб не сожрала. А она и не собиралась, гуляет просто с хозяйкой почтенного возраста, заражает её игривостью, молодостью, вкусом к жизни – в знак благодарности, что подобрала, приютила дворнягу горемычную. Подбегает этот пуф взлохмаченный ко мне, потом на дитятю прыгает, потом опять ко мне и обратно к хозяйке. Вы – говорит бабуля – хорошая, раз к вам животные тянутся. Это я не знаю – отвечаю – только по мне важней как люди к животным относятся, а не наоборот. Потому что среди животных тоже есть и глупые, и неразборчивые, и доверчивые шибко. Вот вы и правда хорошая, потому что к вам собака душой потянулась, а вы ей той же монетой отплатили. Так мы с тётенькой сердобольной поговорили ещё и про природу, и про деток городских замученных, и про хлебушек с молочком, а когда прощались, то и обнялись на радостях. Хороший вы – опять говорит – человек. Да только я-то знаю, что дело не в доброте, а в простоте, в бесшабашности исконной русской. Днём с огнём её сейчас не сыщешь, вот и трудно приспосабливаться. Безбашенность, глупость, недалекость есть, а вот сердечная говорливость, внутреннее участие, улыбка лучистая да мудрость народная – нет как нет.

А то помню монашку в метро встретила. Сама она ко мне подсела, сама разговорилась, да и выложила как на духу многие вещи обо мне, институт назвала, где я училась тогда. Очень удивительная особа оказалась. Я-то по молодости потерялась, молчала больше от такого ясновидения и со страху даже пообещала навестить свою новую знакомую в каком-то приходе подмосковном - запамятовала. Как доехала я до Марьина, она помню, со мной вышла на улицу, расцеловала в пухлые щеки, названной дочерью нарекла, воздух предо мной окрестила, расплакалась, да и скрылась в обратном направлении, платком своим черным утираясь. Тогда мне это всё не по нраву пришлось, потому как я изо всех сил пыталась на москвичку походить, стерву из себя строить, цинизм глазами изливать, а тут такое явление, хоть стой, хоть падай. Но для настоящей меня, сельской – всё это приятно вспомнить. Люди из народа никогда чуду божественному не удивляются, и доброго человека, хоть и незнакомого, привечают как своего. Истосковалась я по искренности, по общению без экивоков в Москве этой. Тут лишний раз и часом-то не поинтересуешься: как так?! – шарахнется прохожий – часы-то всюду по городу разбросаны, ленивый только и не заметит! Обогнет тебя дугой, резанет искоса взглядом, да и был таков. Невдомек ему, что тебе речи человечьей не хватает, участия, думает ограбить хочешь иди ещё чего похуже. Так и живём, приспосабливаемся глазами циферблаты общественные искать, да к людям попусту не лезть.

А вот пришла пора, заметила я в себе тягу к знаниям. Книжки читаю, в тырнете просвещаюсь, сама калякаю то рифмовано, а то и так. Вижу, теперича от души у меня это идёт, от тоски по временам далёким. И если уж некому дыры в нутре моем метафизическом залатать в Москве ентой, то залью их сама настойкой словесной, элехсиром памяти в звучании. Я ведь и по ресторанам сиживала, и коктейлей напробовалась на день сегодняшний, главные течения дискуссионные столичные осилила: бренды, деликатесы, санкции да геополитика.  Доверху наелась – по самое горло. И участвовать в этой вакханалии больше не желаю, да и деваться некуда.

Люди вот простые не сподобятся подойти больше, а то ж патлами крашенными захлещу, каблуками хромированными затопчу, словами «завумными» заморочу – всё в стане моём кричит об этом, хоть бы я сама и рада языком почесать с первым встречным.

А всё ж во мне, как в Онегине, «светская жизнь не убила чувства, а только охолодила к бесплодным страстям и мелочным развлечениям…». Получается, что и на периферии я уже чуждая, и в Москве ентой навечно посторонняя. Мимикрия, понимаешь, ассимиляция, приспособленчество. Способная я на это, да всё ж на былое больно падкая.