В моём детстве в эту пору колядовали и щедровали.

Колядовать, как говорила бабушка, могли только мужчины с шестого на седьмое января, а щедровать - женщины, с тринадцатого на четырнадцатое. Больше всех везло детям, разнополые ватаги принимались в оба дня, вернее вечера.

Как только темнело, а на юге это происходит намного раньше, чем в Москве, мы брали пустые кулёчки и шли по селу: братья, сестры, друзья и подружки. С каждой улицы набирались порядочные компании мелкоты, поэтому хозяевам дворов приходилось заранее запасаться великим количеством конфет, печенья и мандарин.

Нас ждали там, где горели окна. Таких было намного больше, чем тех, которые намеренно затемнялись. Да, были скряги и скупердяи, взбешенные многочасовой непроходящей толпой, которую нужно было кормить не пойми во имя чего. Но им же было и не по себе от раздающихся то здесь то там песен, смеха, довольного визга и приветствий. Теперь, когда "святые хождения" в самом разгаре, они бы не смогли присоединиться к притягивающему действу.

Особенно дискомфортно им было, думаю, когда очередная гурьба подваливала к соседской калитке. Стоя в темной комнате у окна и глядя в щель между занавесками, они быть может мечтали, чтоб сосед нам не открыл, а может, чтоб мы и к ним ввалились также напористо и весело, чтоб растормошили их мелкие "я". Но мы к ним не заходили. В Рождество влекут тёплые окна.

Мы тарабанили в калитку и под звенящую брехню четверногих сторожей округи пели:

Коляд, коляд, колядница!

Добра с мёдом поляница!

А без мёду не така!

Дай хозяин/ка пятака!

А не дашь пятака,

Возьму быка за рога,

Отведу в кабак

И пропью за пятак!

Наверное, это было забавно, слушать, как группа детишек всех возрастов грозится пропить твою скотину в кабаке. Но, конечно, угрозы были макароническими, реакция адекватная, дары щедрыми. За вечер, часов с четырёх и до "Спокойной ночи малыши" мы успевали проведать на селе многочисленную родню и знакомых, домов по двадцать, а то и тридцать, очевидно "делали". Прибежав домой высыпали содержимое кульков на пол кучками и принимались за обмен. "Гусиные лапки" и "Рачки" я отдавала просто так, а за Нугу, желейные батончики и раритетное тогда ещё "Рафаэлло" забирала мандарины, которые тоже были в дефиците. Но за конфеты в моём детстве дети жертвовали многим, мне же удавалось совершать выгодный бартер только потому, что я никогда не любила сладкое. Я была мясная девочка, в связи с чем есть даже семейный анекдот.

Однажды мама, провожая меня на первую самостоятельную прогулку сказала: "Доченька, если кто-то незнакомый будет с тобой разговаривать, предлагать конфету..." "Ну что ты, мам," - перебила я её и выпалила: "Я даже за котлету не заговорю!".

Пока дети делили по домам рождественскую добычу, на народные гулянья шли отцы. Уходили они без пустых пакетов, а возвращались полные, кто наливкой, кто самогоном, а кто и водочкой покупной из города, последняя подавалась только близким и важным. До четырнадцатого потом еще несколько раз лечились, пили, лечились, пили.

Тринадцатого щедровали так:

Щедровочка щедровала,

У оконца припадала.

Что ты бабка/тетка наварила?

Что ты бабка/тетка напекла?

Неси мне "до викна",

Шоб я губы попекла!

Женщины понятно, из дома тоже уходили без кульков, а из гостей без перегара. Щедрование проходило под чай и разговоры "за жизть".

Плохо мне. Муж уехал в Питер к другу, а я провожу Рождество - некогда красочное событие, в совершенном одиночестве. Мама позвонила: "Ты кутью сварила?". Да кому ж она теперь нужна, кутья эта, о чём скажет пораскажет? "Нет" - говорю: "Я суп куриный с рисом сварила, сгодится?". "Кать, ну что ты! Это же традиции, которые соблюдала твоя бабушка, вся наша семья. Почему?". Потому что и бабушки больше нет, и живём мы в Москве, и пишу я не в газету Зарница, а в блог на Снобе. Не принято сейчас всё это.

Рождество вырождается. Рождество умирает.