Психоделическими кружевами раскинулись ветви деревьев на Тверском бульваре, доброжелательно мигает неон. Его сияние глушит грусть и создает  приподнятое настроение. Снег, как  вязкий пух, вылетающий из распоротой подушки, лезет в нос, уши, глаза. Кружится ветер.

             Я  шагаю по дорожке, освещенной электрическими гирляндами, их повесили к Новому две тысяча четырнадцатому году. Мне предстоит встретиться с пафосным пухляком, которого я побаиваюсь, но я настойчиво иду сквозь ветер и снег. Надвигаю на глаза шапку, словно желая от него спрятаться. Я терпеть не могу толстоватых бледнолицых, занимающих важные кабинеты, этот жирный мир. У меня есть минут пятнадцать, чтобы его полюбить, и я начинаю отчаянно думать. Хорошо бы рассказать пухляку что-то оживленное, он заинтересуется, шепнет в инстанциях, и я получу деньги на документальный фильм про взросление моего поколения, которое стартовало в веселом угаре девяностых.  

           Я замедляю шаг. Ветер стихает, неоновые огни расплываются, оторвавшаяся от фонарного столба балка, сухо скрипит... 

            На рубеже тысяча девятьсот девяносто второго нарядные елки со звездами не украшали новогоднюю столицу. Дед Мороз застыл в политической растерянности среди развалин Углича, а Санта Клаус объезжал стороной бывший Советский Союз.  Ничто на унылых улицах не предвещало праздника. Я, как все советские подростки, ходила одной прямой дорогой: в школу и из школы. Только в субботу вечером случался праздник: болтать с подружками до глубокой ночи. Одна суббота отличалась от другой количеством присутствующих и сортом поедаемого варенья.

            Покачивая тощими бедрами и толстым портфелем, в коротком пальто и желтых ботинках я бреду по скрипучему снегу, дрожу от холода. Лед  прикован к асфальту неровными кусками. Промерзшие боты скользят, коленки разъезжаются. Я проклинаю земное притяжение. Если б не оно, я могла бы парить в воздухе, ноги не мерзли бы и не ехали по льду. Образ теплого скафандра сопровождает и греет, пока я выруливаю в Колокольников. Там я останавливаюсь, хоть и холодно.

          На углу валяется мертвый мужик в спортивном костюме. Сбоку - лужа крови. Вокруг - толпа ротозеев. Я топчусь на месте, мне надо нырнуть в метро, тащиться к занудной англичанке, по мысли бабушки, я должна «учить английский, чтобы стать человеком», но я стою. Толпа прибывает. Я смотрю, как к моим ботинкам подкрадывается ручеек крови, по ходу впиваясь в грязный снег. Струйка густой жидкости замедляется, утыкается в камешек и, словно пожалев мои желтые ботинки,  разворачивается в другую сторону. Я тоже разворачиваюсь в обратную сторону, решаю вместо английского заглянуть к подружке. Кристи работает моделью, ей уже восемнадцать. Она живет неподалеку, в заброшенном выселенном доме на углу бульвара, друзья называют это место «сквот». 

            В китайском балахоне, неземная Кристи разливает чай.  Она щурится, лучится, ее мягкие движения вносят уют в ободранный сквот. У нее сидит вечно серьезный Ануфриев с компанией индивидуалистов. Ануфриев исследует закоулки психики, взгляд его блуждает далеко за пределами комнаты. Он называет себя «психонавтом». Субтильный, с косыми глазами, Мареев выводит каракули в виде комаров на клочке желтой бумаги. Комары получаются живыми и улетают. Низкорослый, с прилизанным хвостом - Леха громко вспоминает Тимоти Лири, жарко рассуждая о ЛСД революции. Все говорят одновременно,  каждый на свою тему, а Россию все еще называют «Союз». Незаметно наступает вечер. Друзья собираются на «Гагарин-парти». Тридцать лет назад Гагарин летал в космос, и ленинградские художники теперь устраивают вечеринку в павильоне «Космос», на ВДНХ.  

            Космосом советских людей будоражили с детства. На уроках физики я втыкалась в учебник и разглядывала широкую улыбку Юрия Гагарина. Я видела ровный ряд белых зубов, глаза, похожие на маслины, и надпись на шлеме: «СССР». Я пыталась найти в главной советской улыбке космический смысл. Иногда казалось, лицо первого космонавта начинает оживать, разгадка близка, вот-вот проступят неземные частицы и откроется Смысл... но тут оглушительно звенел звонок. Неоформившаяся догадка проваливалась в черную дыру подсознания.

            И вот сейчас, в инфернальном сквоте, вязкую беседу режут слова: «Гагарин-парти».  Я задыхаюсь, умоляю взять меня на вечеринку. Взгляд Ануфриева выныривает из поднебесья и жжет сомнением. Я делаю брови домиком, а губы бантиком. Он вздыхает, кивает и улетает опять. Кристи переодевает меня из школьной формы в зеленые шаровары, ярко красит губы, на голове завязывает огромный голубой бант. Меня берут с условием, что я познакомлюсь с Люсенькой. Я поспешно киваю. Люсенька, так Люсенька.  

            Хаос внутри огромного ангара «Космос».  Издали доносятся монотонные ритмичные удары,  я пока не знаю, что это такая новая музыка. Присоединяюсь к толпе вошедших шуб, все ищут гардероб. Но я не спешу раздеваться.

            По пути к ангару, когда мы скользили по темным узким ледяным дорожкам ВДНХ, к нам присоединилась вереница парней со спиртом «Роял». Бутылку пустили по цепочке, но я не могла проглотить жгучую жидкость и выплюнула гадость на снег.  И тут же превратилась в сосульку. Теперь надо согреться, оттаять.

             Я пристраиваюсь танцевать сбоку от широкого прохода. Ритмичные удары становятся громче. Я резво дрыгаю ножками, кровь греется на костре техно-звука, я оттаиваю.  Кто-то сбоку шепчет: «Леонов». Вдалеке мелькают крепкие спины героев космоса. Я бегу к ним, но разочарована, они без скафандров.  Долговязый парень ведет их к буфету пить шампанское. Мимо шныряют иностранцы с камерами, хорошо бы поговорить с ними по-английски, вместо пропущенного урока. Наискосок от буфета - персонаж культового фильма «Асса» раздает интервью. Меня сгребает в охапку Леха и ведет в гардероб, не плясать же мне в шубе.

            А потом мы попадаем туда, где все происходит. 

В огромном пространстве павильона, среди гигантских космических объектов, смотреть которые нас с придыханием водила училка в восьмом классе, висят полотна ярких ситцев с бумажными корабликами.  Это картины Тимура Новикова.  Под дикую пульсацию электронного ритма отплясывает толпа ярких людей. Рыжий астеник, скинув одежду, высоко подпрыгивает в семейных трусах. Вприсядку танцует модный журналист Артемий Троицкий. Девушка в нейлоновой розовой комбинашке и черных чулках разводит руками воздух, и кто-то крутит блестящим серебряным задом. Изредка мелькают малиновые пиджаки, за ними – подружки на высоченных каблуках. «Снежная Королева», известная в то время актриса и бледная тень в серебряном кокошнике притоптывают ножкой, а жгучая брюнетка в трико и сиреневом лифчике раздает воздушные поцелуи. Толстяк в смокинге загребает телом пространство, а девочка-кукла самозабвенно кружится на тоненьких ножках. Кажется, эти люди собрались здесь для того, чтобы нести свободу. Закатывая глаза и ловя руками разноцветные лазерные лучи, они самозабвенно борются за независимость. Тымц-тымц-тымцтымцтымц. Тело вибрирует от звуков. В голове мелькает, что так вот и выглядит конец Советского Союза, о котором активно пишут все газеты. А сверху,  с огромного парящего портрета, взирает  улыбающийся Юрий Гагарин и, словно подмигивает мне.

            Прямо посреди танцпола я должна закрыть глаза, открыть рот. Я послушно выполняю. На язык мне кладут что-то, противно-сладко-таящее, хочется выплюнуть гадость, но нельзя.  Это и есть «Люсенька», вирус свободы. Сто пятьдесят тонн аппаратуры издают звуки, от которых на куполе дрожат и лопаются стекла. Неуловимые лазерные лучи носятся по телам, а где-то свистит: «Фью-фью! Фью-фью-фью!».  Я застываю.  Мозг уносится из унылой реальности пустых прилавков и школьных занятий.

            В меня врезается худенький паренек с короткой стрижкой, кажется, это чувак из моей школы. Я рада встретить родное лицо.

— Мальчик, ты из какого класса? Не из «Б»?

            Он смотрит не мигая.

— Тебе здесь нравится?

            Я поспешно киваю.

— Конечно!  Это лучшее, что случалось со мной в жизни. Теперь я просто не смогу жить по-другому!

            Он улыбается и берет меня за руку.  Мы протискиваемся среди разгоряченных тел и лезем вверх по какой-то высокой штуковине. Оказавшись на высоте десяти метров, я замираю: подо мной колышется  многоликая толпа, в мерцающем неоне плавают космические объекты, а упругие звуки уплотняют воздух. Космос. Я плавно кручу задом и гипнотизирую портрет Гагарина, мне, наконец-то, открывается космический смысл. Сила притяжения ослабевает... еще секунда и я полечу. Спину прорезают крылышки, я набираю в легкие воздух.

— Ваня - говорит парень, дергая мою руку.

            Я нехотя разворачиваюсь.  

— Мы устроили эту вечеринку.

            Он смотрит в упор, не могу припомнить, где я. 

—Так ты не из «Б»?

— Нет. Я из Питера.    

            Я тянусь, собираюсь его чмокнуть, глаза исчезают. Слепят всполохи серебра. Он тащит меня вниз, кажется, пора спускаться, к нам уже спешит охрана.

            За неделю до того, как я столкнулась с «Гагарин-парти» и моя жизнь навсегда стала другой, жизнь ста шестидесяти миллионной страны тоже стала другой.

             Ельцин, засев в охотничьем домике в Беловежской пуще, с украинцами и белорусами подписывает исторические бумаги.

            Советский Союз рухнул.

            Но почему все началось в Беловежской пуще? Почему они туда запрятались?  Мы с детства из сказок знаем о непроходимых дебрях, где живут кикиморы и все покрыто мраком. Ни один человек по своей воле не заберется в дикую чащобу. А Ельцин подписал там важный документ. А пухляк, с которым я  должна встречаться, держал для него наготове ручку.

Вылизанные улицы современной столицы. Бобслейная трасса бульваров. Я несусь по ней, спешу на встречу с важным пухляком. Впереди маячит последний поворот. Ветер дует, неоновые огни разгораются, блещут.

Мне надо рассказать пухляку про наш Космос, где чувство невесомости поглощало и где я получила столько энергии, драйва и свободы, что стремительно полетела вперед, как космонавт в ракете к неосвоенным планетам. 

Два таджика ловко орудуют лопатами, расчищая ступеньки к сверкающему бутику. Из золотого «мерса» вылезает девица в шубе, орет в трубку: «Ебтвмать нах с ним калобродиться,  нагни его сукупидараса нах…»  Телефон выскальзывает у нее из рук, подъезжает к моим желтым ботинкам, таким же, как в детстве.  Девица склоняется над дохлым экраном со знаком надкусанного яблока, матерится.

            Хорошо  бы рассказать пухляку, что спустя семь лет после «Гагарин-парти» Ваня исчез. Пропал без вести, выйдя на минутку из своей квартиры. Никто не знает, куда он делся.

            На парящей крыше белой церкви увесисто лежит маковка с золотым крестом. Тощий человек в лакированных ботинках и кашемировом пальто перебегает улицу, под мышкой бережно несет портрет Путина.

            Я должна рассказать пухляку о встрече в Петербурге, с отцом Вани. Когда Ваня с другом Женей Бирманом сидели дома на маленькой кухне и писали на бумажке, сколько денег уйдет на свет и на зарплату уборщице, сколько будет стоить звук и гардеробщица, где найти охрану и где будет стоять пульт, он, военный юрист, занимавший важный пост в иерархии советской прокуратуры, относился к затее «Гагарин-парти», как к детской игре. Ведь никто не даст огромный павильон «Космос» вчерашним школьникам. Наши советские  родители не представляли размаха свободы и ее обратной темной стороны.

Борис Иванович избегает слов «экстази», «бандиты», «героин», он говорит: «Время. Свобода. Эксперименты. Многие погибли.» В России рэйв на этом закончился.  

А я нашла свой  Космос. Я стала Гагариным.