Арт-пространство - три узкие белые комнаты. Экспонаты – непонятная хрень. Но мне нравится. Я прогуливаюсь по очередной выставке в художественном питомнике на Якиманке. Картины заняли стены выселенных домов, вдохнув вторую жизнь в обветшалые здания конца девятнадцатого века. Необычное искусство медленно продирается к зрителю. Пора бы и мне стать концептуальным художником, все вкруг были концептуалистами – Монастырский, Пепперштейн, Ануфриев, даже Монро, не говоря про массу малознакомых парней.

          У меня в голове было полно концепций, они роились, забывались, всплывали. Однажды, мне приснился аппарат для отлавливания гениальных идей. Утром я не могла припомнить конструкцию агрегата, но вскоре без всяких приспособлений выловила из своего сознания идею. Например, чем плоха концепция репроекций? Звучала она так: любые наши решения и действия  – проекция чужого опыта. Дюшан выставил унитаз, Уорхол нарисовал томатный суп «Cambel», это объекты нашей повседневности.  Я же собиралась выставить объекты переработанной писателями реальности – впечатления от фильмов, отблески героев литературы. Человек в наши дни живет не настоящей жизнью, он существует в вымышленной реальности, смоделированной из литературы и кино, он проживает жизнь киногероев и получает их опыт.  Наш возраст может быть двести пятьдесят книжных лет или семьсот восемьдесят восемь  кинолет.  Идея была не плоха, всего в шаге от виртуальной реальности, куда мы полностью переселились в начале двадцать первого века. Но я не понимала,  какими художественными средствами ее реализовать, ведь я не владела ни одним из них. И не понятно, где устроить такой эксперимент, малочисленные галереи заполнены Звездочетовым, Дубосарским, Виноградовым и Гор Чахалом. Но в одном я точно была уверена - после выставки должна быть грандиозная вечеринка.  

        И вдруг ровно позади меня доносится резкий женский голос. Куратор, недавно возникшей «TV-gallery» Нина жалуется пронырливому Бакштейну, ей нечего выставлять. Видеоарт еще не хлынул на стены и потолки галерей сплошным потоком.  Я насторожилась. Походила немного, глотнула вина и отправилась в белые лабиринты разыскивать Нину.  Надо объяснить ей свою концепцию.  

            Нина доброжелательно улыбалась и кивала. Ануфриев шепнул ей, что я талантлива, не зря же мы проделывали вместе медгерменевтические опыты. Проверить мой талант было невозможно, ни одной работы, ни в одном направлении у меня не прослеживалось, образования нет, рекомендации отсутствовали. Был авантюризм, все сметающая энергия, и моя удивительность, о которой я слышала с детства. Для начала карьеры концептуалиста этого оказалось достаточно.  

         Выставку назначили на начало октября. Я впервые в жизни сделала макет пригласительного билета, разумеется,  в виде кинопленки. Билеты напечатали в настоящей  типографии.  Я детально продумала фуршет. Оставалось придумать, что будет выставляться и изготовить эти художественные объекты.

         Времени на поделки оставалось мало, пришлось ограничиться чем-то несложным. Это несложное я смастерила из плотной бумаги и развесила на ниточках по периметру художественного пространства. Некоторые объекты обмотала кинопленкой, найденной на помойке. В центр зала присобачила резиновую куклу, раскрашенную под панка – символ прощания с детством и познания Фассбиндера.  Бесформенные куски бумаги, развешанные в рамках белых стен и маленьких окон,  выглядели футуристично.  Изделия  должны были транслировать мои киноощущения.

           Куратор Нина с тоской взирала на стены. Что это такое висит в пространстве галереи,  она понятия не имела. Но что сделаешь? Завтра открытие. Ответственность переносилась на зрителя, пусть читает концепт и решает, что это. Я была занята фуршетом. 

           Меня позиционировали, как нового художника из Петербурга. Тимур Новиков, Георгий Гурьянов, Олег Котельников были в моде, их звездные лучи автоматически отражались на любых других петербуржцах.

          Нина зачем-то пригласила прессу.  В семь часов начал подходить народ, глядеть на стены и вежливо спрашивать, что это висит. Я убежденно объясняла, что я – творческая единица и так вижу свою кинореальность. Говорила про доверие внутреннему глазу, призывая каждого освободиться от оков повседневности, оторваться от бутерброда и стать художником.  Нина грустно кивала и быстро умелась к себе в кабинет.  Я утешалась тем, что лучше провал, чем сидеть дома и ничего не делать. Ануфриев довольно щурился, улыбался и расхваливал меня, он явно был под действием кислоты.

         Чтобы не обидеть юное дарование и не зарубить талант на корню, зрители доброжелательно кивали. Никто не осмелился сказать правду в лицо художнику, бумажные изделия - говно и бессмыслица. Тому способствовал и хороший фуршет – дорогое вино, черная игра, осетрина, французские сыры, купленные на деньги друга. Все пили и жевали.  Журналисты кивали в такт моим словам, фотографы фотографировали, друзья бухали, заглянул модный галерист Марат Гельман. Минуту он бесстрастно глядел на стены, потом хладнокровно произнес, что самые талантливые художницы, к тому же красавицы, обязательно оказываются из Петербурга.

          Я улыбнулась. Он стоял. Моя улыбка ширилась, я ждала, когда Гельман предложит мне устроить пять выставок в своей галерее, и одну в Берлине. Гельман отвернулся и пошел к столу с бутербродами. Кино и эксперименты чужды ему, я переключилась на долговязого иностранного корреспондента. Тот восхищался всем, что видел. Через неделю в журнале  «Moscow news» появилась моя красивая фотография и его большая статья про успешный дебют REPRO’ACTION.

           Тем временем, незнакомцы разошлись, остались близкие друзья и прекрасного вина на целый полк, мы его пили и пили. В организационном  драйве я не заметила, что мы куда-то переместились и напились окончательно.

          Я проснулась в бархатной одежде, на огромной кровати. Там  валялось еще человек шесть, кажется, все незнакомые.  Я вскочила и побежала к окну, отдернула штору. Светло. По дороге одиноко ехал танк. Я испугалась: «Неужели белая горячка?». Все спали, а я рыскала по дому в поисках ванной. За белой дверью оказался душ. Я быстро разделась и залезла под холодную воду.  «Господи, - молила я, - только не сейчас! Я не могу сойти с ума от белочки, когда началась моя карьера художника! Ведь, кажется, был успех…  или провал? Какая разница, как говорил один известный художник,  «главное, товарищи, начать!» 

         Когда я выбежала из душа, то рванула опять к окну.  По дороге, в которой я распознала Садовое кольцо, ехала колонна танков. Черт, телевизор! Там балет «Лебединое озеро».

         Я выскользнула на улицу, подскочила к кучке прохожих, прислушалась. С их слов поняла, что демократия в опасности и что вроде надо идти к Белому дому, там и происходит спасение демократии.

         На Садовом бородатые мужики тащили деревянные коробки и сваливали их в кучи, затем кто-то набросал в одну из куч картон и поджег. Разгорелся костер, люди стали притормаживать и глазеть. Маленький человек в грязной  "варенке" тащил металлические балки, а у некоторых парней в руках были камни. Надо и мне камушек присмотреть, я стала внимательнее глядеть под ноги. Но тут же отвлеклась, поехали бронетранспортеры, а потом стали попадаться и спецназовцы. Некоторые тетеньки называли их извергами.  Кто против кого сражается прояснить было невозможно. Сражений я и не видела. Сзади меня громкий мужской голос объяснял, что кого-то подстрелили на Манежной, а народ двинулся к Останкину.  Я очень хотела есть и смотрела голодными глазами на пломбирный стаканчик, который бабуля в черном берете всучивала юному солдату примерно в таком же берете. Тот сначала отказывался, потом все же взял и принялся его лизать.

           У моста, недалеко от Новинского, навечно остановился троллейбус.  На борту большими черными буквами было написано «Долой ГКЧП!» и нарисован триколор. На крыше сидела компания парней и девчонок и дико озиралась, а пожилой мужчина в костюме без конца щелкал затвором фотоаппарата. Я им позавидовала и пошла дальше. Наконец, съев на ходу жареный пирожок-тошнотик за рубль, я пробралась к Белому Дому.  Он зловеще почернел, а кругом выросли кучи из ржавых труб, прутьев, решеток и кусков асфальта. Напирали толпы желающих спасти зарождающуюся демократию. Я пробиралась сквозь баррикады и вспомнила про свою выставку. Кто же теперь на нее придет, когда на улицах такой концептуализм, - грустно вздыхала я, - вечно мне не везет. Отцепив от себя кусок колючей проволоки, я влилась в народ, скандируя: «Ельцин – наш президент!». За руку меня взял харизматичный высокий парень, представился, Шамиль из Чечни и сразу предложил пойти к нему домой перекусить, его дом неподалеку на Заморенова.  Я идти никуда не собиралась, мне надо вместе со всеми участвовать в защите демократии и дожидаться Ельцина. Чеченский парень не унимался, твердил, что я Клеопатра и совсем не вникал в ответную аргументацию. Пришлось с ним уйти, а по дороге затеряться в толпе.

        Когда я опять пробралась на свое место, Ельцин уже стоял на танке, он был белый, высокий, бодрый и энергично махал руками. Раскатистый голос усиливали динамики. Он потрясал кулаком. Символ русского либерализма.  Настоящий прекрасный принц. Я его слушала и, почему-то, гордилась собой. И страной.  

                                                                        Автор рисунка - Алексей Маслодудов