Все записи
17:08  /  27.11.14

1803просмотра

Острое желание фильма

+T -
Поделиться:

                                                                                                                    Памяти Mark Kamins                   Мама выкинула телевизор, когда мне было восемь. Она воцерквилась и бесовский ящик улетел в помойку.  «Ну, погоди!», «Семнадцать мгновений весны», «Зита и Гита»  я смотрела дома у подружки Оли Ивановой, лупоглазой пухлой мямли, которая проживала этажом ниже. Потом Оле запретили со мной дружить. Просмотр советского телевизионного репертуара закончился.  Я перешла в кинотеатры.  «Иди и смотри», «Покаяние», «Жертвоприношение» уносили детское сознание далеко за пределы детства. Я задумалась о своем месте в этом мире. И, однажды,  решила его немедленно найти. Я надела поводок на белую кошку Шизуку и вышла на улицу.

          За пять минут до этого я лежала на матрасе и на просвет разглядывала приватизационный чек – рябую бумажку с картинкой Белого дома, ваучер, кусок моей социалистической собственности.  В газетах генерал Лебедь командовал полком, Гайдар валил экономику,  Березовский сколачивал капиталы, а Ельцин менял Конституцию направо, налево, вперед и назад, интересная была жизнь у этих парней. А мне как кроить новую реальность? На улице сонно и тихо. Тощая старуха зашла в огромный "Универсам" и с надеждой  оглядела пустые прилавки. Пьяные подростки в лохмотьях рылись в мусорном бачке. За развалившимися трамвайными путями – очередь за водкой, мужики в синих шерстяных олимпийках, кроют матом Чубайса.

          Я вырулила на бульвар. Люди в мешковатых костюмах пили пиво на лавочках и призывно улюлюкали. На моем лице мелькнула гримаса недовольства. В этот момент от ствола дерева отделился белозубый красавец с улыбкой во весь рот. Надпись на футболке кричала «LedZeppelin».  Он схватил Шизуку и принялся ее нежно тискать.  Дикая Шизука довольно заурчала. Парень вкратце изложил философию -  Конституция – хрень, твое место в жизни найдет тебя, главное, чтоб ветер свистел в ушах, и от веселья кружилась голова. Зов предков уносил его, Ариф оказался индийским принцем, осевшем в перестроечной России.  Он развлекался днями и ночами, и мы отправились на Хэллоуин.

         Американский праздник тыквы происходил в холле Киноцентра, на Красной Пресне, серое, нерадостное здание советской архитектуры. Там располагался легендарный  Музей кино, мое интеллектуальное пристанище. Посмотрев Годара на дневном сеансе, я умудрялась прошмыгнуть на следующий сеанс и увидеть Висконти, затем Хичкок и Бунюэль. Или наоборот. Билетерша, похожая на панцирь черепахи, сразу понимала, билета у меня нет, а без фильма я не проживу. В момент, когда я просачивалась в зал, она случайно отворачивалась в другую сторону. Перед каждым сеансом выступал маленький щуплый человек-скунс в очках и теплом шарфе - Наум Клейман. Он скромно топтался пару секунд перед белым матовым окном экрана, потом, поднявшись от пола на распушенном хвосте, изрекал название фильма. И вспыхивал, как пожар на бензоколонке. За три секунды встраивал режиссера в иерархию мирового кинематографа. В трех предложениях создавал портрет эпохи и героев, в трех фразах обрисовывал смыслы и интерпретации, оставлял загадку, вызывал нетерпение и зуд. Глаза его сверкали, слова создавали Миры. Человек сто, затаившись в зале, слушали его и дрожали от предвкушения. Одухотворенные женщины в беретках, субтильные парни в грязноватых джинсах и теплые тетеньки, реже дяденьки были моими духовными родственниками. И Клейман – вождь нашей касты киноманов. Я проводила в Киноцентре  недели, пока не выяснилось, что весь репертуар я посмотрела раза по четыре, а вместо крови по моим венам течет целлулоидная пленка.

        А сейчас холл Киноцентра разрывает саунд нью-йоркского техно. Слегка пухлый брюнет Марк Каминс, диджей из клуба Danceteria ставит умопомрачительные треки, а я рядом самозабвенно вращаю телом. Отыграв сет, он берет меня под руку, и мы отправляемся пить bloody mary и курить траву. У него оливковые глаза, дреды в копне волос и веселый раздолбайский вид.  Он энергично приплясывает на одной ноге, в губах застрял джоинт, а в руках стаканы. Все кругом шепчут, это тот самый продюсер, который «открыл» Мадонну.  На самом деле, он был просто известным диджеем, ставил песни никому неизвестной, прикольной девчонки. Вдохновлял ее и познакомил с кем-то важным. Потом они вместе записали первый знаменитый хит, он был ее бойфрендом, а потом они расстались. Но я не слушала Мадонну, попсовый мэйнстрим.  

           Марк беззаботно лучился в декорациях Киноцентра, а я лучилась вместе с ним. На следующий день мы шагали по ВДНХа к павильону «Космос», Марк хотел сфотографировать ракету. Он пил из бутылки «Жигулевское», на ходу объясняя, что звездой можно сделать любого. Я не верила. Звезды, это то, что загорается на небесах и опускается на землю неведомыми мистическими путями, это божественный промысел, их невозможно «сделать». Я произнесла это с иронией, хотя, на самом деле, так и думала. Марк фотографирует каменные колосья, наводит объектив на меня.

  - Хочешь, сделаем звезду из тебя? 

          Я зависаю. Надо быстро пошутить, остроумно обыграть тему. Хорошо приезжать в отсталую Москву бойфрендам Мадонны и смущать диких девушек. Я злюсь, гэги не слетают с языка, стиль КВН далек от меня, как Москва от Нью-Йорка. А Марк нагло продолжает.     

- С моей стороны нужна интуиция, с твоей – желание стать звездой.         

         Марк плескает остатки «Жигулевского» в горло и ищет глазами мусорку, ее нигде нет. Он вертит в руках пустую бутылку. 

 - Ты – талантлива, но надо внутри завести монстра желания, драйвер, мотиватор, который тебя унесет далеко в небо. 

          Именно это мне все и говорят с детства, но свой путь в искусстве я так и не нашла. Я ковыряю лепнину в отчаянии, я плохой кэтчер, пропустила шикарные посылы для язвительных шуток. Марк не отступает, американец. 

- Ты чем занимаешься?

          Я задумываюсь серьезно. Кроме просмотра фильмов, чтения книг, танцев на рэйвах и общения с друзьями я ничем не занимаюсь. Но надо сказать что-то выдающееся американскому гостю. А то отвернется, уйдет, не хочется терять его.  Я надеваю капюшон, хочу стать невидимкой, избежать мучительного разговора.

- Замерзла? - ему надоедает крутить бутылку.  Он ставит ее на асфальт и крепко меня обнимает, - Ты классно танцуешь. Ты поешь?

- Я?  Нет…

- Пишешь музыку?         

- Нет.

- Нет?

         Я зажмуриваюсь, черт! Марк разочарован.  Что же сказать ему?  

- Я… я пишу…. бумагофильмы.

- Бумагофильмы? Что это? – он заинтригован, сильнее прижимает меня к себе.

           Я не знаю, что это, придумала слово секунду назад. Вспомнила ваучер, приватизационный чек. Он лежит сейчас дома, придавленный тяжелой чешской вазой, нелепый, одинокий. Загадочная бумажка, таящая в себе  надежду и разочарование. Начало и конец. Жизнь и смерть. 

- Что это значит? Я не понял.  Как это выглядит? - не унимается Марк.    

        Как двоечница в плохих фильмах я начинаю кашлять, тяну время.  Вопрос тупиковый.        

- На что они похоже? – талдычит Марк на разный манер.

- Ну… это…  такие маленькие книжечки.  На каждой странице по одной строчке, и они рассказывают историю…  ассоциативную.  Иногда  фантастическую.

- Комикс?!

- Нет. Там нет картинок. Только текст. Одно предложение. И там нет героя, вернее я сама герой.  

- Покажи мне! Хочу видеть эти бумагофильмы!

          Я ищу защиты у скамейки. Бросаюсь на нее в отчаянии.

- Устала? – Марк усаживается рядом. – Будешь звездой  бумагофильмов, я хочу помогать.

           Я встаю с грязноватой скамейки. Марк, прав, надо искать свой мотиватор. Я вобрала в себя весь музей кино, но мотиватор не нашелся. Мы широкими шагами приближаемся к ракете. Недавно я мечтала строить новую реальность, но хорошо быть просто девушкой, в которую влюблен среднестатистический парень, и вместе мы желаем завести домик и повесить там шторки. Я отступаю, озираюсь по сторонам, призывая в помощь серп, молот, быков, ракету, рабочих и колхозниц.  

- Вообще-то я хочу жить как все нормальные люди. В большой дружной семье. Вот как пятнадцать сестер.

           Марк ухмыляется, пожимает плечами и отворачивается. Фотографирует ракету. Каждый ходит по своей орбите, надо с этим смириться. Не стоит пытаться все время слететь с нее. Марку интересно посмотреть мои бумагофильмы, значит, надо их написать, вот он мотиватор. Все просто. Я дергаю его за куртку.

- Марк, я принесу тебе бумагофильм.

- Гуд, - он тепло смотрит на меня. Верит, что я так и сделаю.

Часть вторая

          В моей комнате - голые стены, зеркало и матрас на полу.  Я прискакала домой и бросилась в гостиную к рыжей вазе из чешского стекла. Надо взглянуть для вдохновения на ваучер. Там его нет. Бабушка растерянно вытирает руки о фартук. Дело в том, что она его продала за десять долларов, на овощном рынке. Это очень выгодная сделка. Соседка, тетя Маруся продала за пять. Бабушка купила ножек Буша, гречки и ананасовый компот в железной банке, я продержусь, пока она будет в Петербурге.  Хорошо, что поделаешь.    

             Я уселась превращать ваучер в бумагофильм по памяти. Взяла листок и карандаш. Погрызла карандаш, повертела листок. Сообразила, Марк уезжает только через два дня, успею.  Загляну к Тане Друбич в «Актовый зал», поздороваюсь с друзьями.  Не буду там плясать до изнеможения на большом деревянном столе. Я обещала написать бумагофильм и я сделаю это.    

          Бьющие ритмы, размазанное по лицам веселье, разгоряченные тела бросились на меня с порога.  В гардеробе, зацепившись тощим пальцем за пуговицу кашемирового пальто, качается гениальный киновед мой друг Миша Гордин. Пуговица, висевшая на тонкой нитке, спасает Мишу от падения на пол. Увидев меня, он радуется и тут же срывается вниз. Миша бьется в астматическом припадке. Я склоняюсь над ним и хлопаю глазами. Подходит Торе, парень, с которым мы познакомилась, и тут же потерялись на кислотном кораблике. И вот он теперь здесь. Торе хватает Мишу на руки и направляется к машине.  Я бегу следом.  Мы мчимся в больницу. Мишу оживили.  Он умрет только спустя пять лет в «Кофемании» у Консерватории от такого же астматического припадка.

         На обратном пути Торе говорит, что бумагофильмы – это очень круто.  И наши жизни тут же сплелись и завертелись в кокосово-лимонном урагане ресторанов и вечеринок. Я решила, что так и выглядит  семья в новой России. А если есть семья, то бумагофильм немного подождет. Карусель сломалась, когда Торе уплыл осваивать новую яхту. От резкой остановки я чуть не выпала на асфальт и не разбилась. Но взяла себя в руки, вспомнив про Ассоль. Надо иметь терпение.   

          Он  уехал. Я вооружилась карандашом, стала ходить по комнате из угла в угол,  помахивая им в воздухе. Уткнулась в бетонную стену.  Отложила карандаш, взяла книгу, воткнулась в буквы и не узнавала их. Отложила книгу.  Села на кресло, сползла на пол. Шизука мяукнула.  Сидела на полу,  уставившись в угол блестящего окна, оно стало черным. Легла на матрас, застыла на простыне с мишками, смотрела на голую электрическую лампочку.  Лежала, пока не услышала звонок. Стремглав вскочила и вцепилась в шнурок. Трубка влипла в ухо.  В меня врезалась волна задорного женского хохота, через секунду все стихло,  и прорезался хриплый, нежный голос, которого я ждала две недели: «Ну, как ты, милая?» Я радостно защебетала, целыми днями пишу бумагофильмы, придумываю их,так интересно. Он сказал, что я молодец, а сам он задержится еще на пару недель.  Две недели.

          Я плюхнула трубку, больно придавив аппарат, Шизука мяукнула. Обои расползались по швам. Из швов лезли бублики и ваучеры.  Я вышла на улицу, съела бублик. Затошнило, вернулась домой. Прошло две недели. Нахлобучилась темнота, рассеялась светом, темно, светло, опять темно.  Я покрылась инеем. Иней застыл. Словно мутный коралл я лежала в аквариуме, а мимо проплывали серые рыбы. Они и принесли мне бумагу и ручку.  Смыслы складывались в предложения. С каждым предложением  вероломный Торе удалялся все дальше и дальше, а окружающий мир становился все ярче и ярче.  Бумагофильм придумался быстро.  Я упаковала карточки с предложениями в картонную обложку.  Любовно раскрасила обложку гуашью и перевязала шнурком. На титульном листе написала: «Острое желание фильма. Посвящается Марку Каминсу». Потом убрала «Марку Каминсу», написала: «Посвящается Музею кино». Потом вернула «Марку Каминсу», потом написала: «Марку Каминсу и Музею кино посвящается».  Бумагофильм вобрал все пиксели окружающей меня реальности, он транслировал историю маленькой пони, которая потерялась среди ваучеров, а Бог кино вывел ее из мрака.  

        Я с некоторой гордостью повертела предмет в руках и водрузила на полку.Потом я написала несколько бумогфильмов, и они поехали на выставку в Санк-Петербург.  Я собиралась встретиться с Марком в Нью-Йорке, чтобы сказать спасибо, но оказалась в Париже. К тому моменту, когда я приехала в Нью-Йорк, прихватив в качестве визитки бумагофильм, Марк умер. Но музей кино еще жив.      

Рассказ в поддержку Музея КИНО