Все записи
17:58  /  22.12.14

11405просмотров

Рижский бальзам

+T -
Поделиться:

 

Бактериологическое оружие заработало. Вирусы свободы мгновенно разлетелись по Советскому Союзу вместе со словами: «Ускорение, Гласность, Перестройка». Эпидемия разрасталась. Некоторых не брало, а некоторых не отпускало. Шаткие впечатлительные натуры вляпались сразу и навсегда.

Однажды, когда я окончательно закашляла, мама поменяла пронизанный сыростью ажурный Ленинград на вечнозеленый рай поселка, окруженного морем, соснами и военными санаториями. Месяц я училась в новой школе и три летних месяца каникул провела на море.

Филиппу девятнадцать, он студент из Москвы, отдыхает на генеральской даче с родителями. Я сразу заприметила его бицепсы, рассекающие волны, и позвала на понтон. Мы обсудили тупость местных медсестер, и я обучила его заплывать за буйки. Медсестра орала в мегафон: «Вернитесь в зону купания! Немедленно вернитесь в зону купания!». Но мы уже бойко цеплялись босыми подошвами за острые скалы дикого пляжа «Итальянка». Там я демонстрировала прыжки с девятиэтажных скал. Филипп терпеливо внушал безупречное произношение «See you later, alligator, in a whale crocodile». Через пару дней он позвал меня в местный ресторан «Медведь».

Никогда не была в ресторане с парнем. Надела розовое платье из марлевки с рюшами, пластмассовые красные клипсы и сияющие браслеты. Босоножки с бантом и сумка-банан свидетельствовали, что хоть я и местная, но слежу за модными трендами. 

И вот мы за белоснежным квадратом стола. Кажется, стол высоковат, ноги путаются в льняной скатерти. Строгая солонка, перечница и пепельница отражаются в никеле приборов. Салфетки блистают. На столе небрежно валяется пачка болгарских «Родопи», он курит. Ресторан дорогой, лучший и единственный в поселке. За соседним столом лица кавказской национальности озабочены вырубкой виноградников. Я непринужденно болтаю ногами, словно каждый день хожу в рестораны.

Официантка-медвежонок, в кокетливом фартуке, как у Гурченко, но с топорным, мрачным лицом, приносит поднос. Выгружает овощную нарезку, селедку под шубой, котлеты по-киевски с дымящимся картофельным пюре — лучшие блюда советского меню. Предвосхищает вопрос Филиппа. Строгим голосом категорично отрезает, алкоголь мы не получим. Коллектив разглядел, что за нашим столом несовершеннолетние, дети, можно сказать.

Я вспыхиваю. Филипп расстроен, обескуражен и громко возмущается, лезет за паспортом, который не взял. Официантка готова идти к администратору и выдворять нас из ресторана. У меня есть идея получше. 

— Мы будем пепси!

— Нет, мы не выберем пепси! Мы не дети! — возмущается Филипп.

— У нас есть чай, кофе, компот — вторит официантка.

— Совок! — презрительно резюмирует Филипп.

В момент, когда официантка, нависая над Филиппом, чешет карандашом за ухом и требует определиться с напитками, в ресторан вплывает моя учительница физкультуры. Ее окружают, очевидно, физкультурники — бодрые накаченные парни с золотыми улыбками. Мои руки натягивают меню на лицо. Филипп напрягается, крутит головой во все стороны. Прошмыгнувшая в его глазах обида смешивается с испугом.

— Твой парень? Ты говорила, ни с кем не ходишь.

Я загадочно улыбаюсь. Учительница теребит платье, как вести себя в нештатных ситуациях, она не знает. На всякий случай, мы не здороваемся. Физкультурница — безобидная женщина, мелькает у меня в сознании, зато хоть кто-то увидел меня с парнем в ресторане. Филипп мгновенно осознает, какая я крутая. Мои поклонники — не только мальчишки на скалах, но и загадочные тени ресторана. Он  хватает то солонку, то перечницу, останавливается на сигарете. Выпускает дым в официантку.

— Принесите Мохито. Два мохито.

— Чеееегооо??? — карандашик официантки выезжает из-за уха.

— Когда я с отцом был на Кубе, там все пили мохито!

— Заканчивайте цирк, молодые люди! Что будем пить? Меня ждут люди!

Громко грянула песня: «На недельку, до второго, я уеду в Комарово».

Мы выбрали пепси.

Тетя в фартуке умелась, педагог уселась ко мне спиной. Осенью, когда я решила прогулять физкультуру, она строго потребовала дневник. Надпись фиолетовыми чернилами гласила: «Физкультурную форму Зинаида забывает дома, а ходить в рестораны с мужчинами не забывает. Прошу родителей обратить внимание на поведение дочери». Выдранная страница улетела в помойку. Аналоговые времена диктовали свои незамысловатые правила. Учет и контроль был чистой условностью. 

И вот наступает кульминационный момент. Официантка-медвежонок швыряет на стол три яркие бутылки. Две бутылки остаются на столе, а третью я запихиваю в маленькую сумочку-банан. Пепси не лезет, я краснею, Филипп беспокойно оглядывается. Я победоносно зыркаю на Филиппа и встаю из-за стола. Крадучись, мы отправляемся в туалет. Потоптавшись у входа, заныриваем в женскую кабинку. Филипп запрыгивает на унитаз, я пристраиваюсь рядом. Туалет — это моя затея. В унитаз льется газированная «Пепси».

Филип вытаскивает коричневый глиняный сосуд, стащил у отца. «Рижский бальзам» предназначался мне в подарок вместе с охапкой белых роз и шоколадкой. Он открывает пробку, и темно-бурое содержимое тягуче, словно наша будущая жизнь, льется в пластик. Пахнет лекарствами. Мы гипнотизируем ее взглядом, застывая от хлопающих дверей, включений воды и унитазных всплесков. Мы не шевелимся, не дышим, не смотрим друг на друга. Мы смотрим на тягучую коричневую субстанцию.

Она течет скучно, однообразно и медленно, проходят секунды, окончена военная академия, обязательно с красным дипломом. Он работает в Сирии, на Кубе или в Конго. Большой посольский дом. Я в аутентичной одежде принимаю гостей, вежливо улыбаюсь. Среди мягких ковров мужчины курят кальян. Дым вьется тонкой струйкой. Жидкость льется тонкой струйкой. Я вожу детишек в школу, делаю с ними уроки, два вредных избалованных засранца. Я слушаю детали о сложностях на работе, кого-то передвинули, переставили, перенесли и теперь могут быть проблемы. Киваю, вздыхаю: «Ничего, милый, я с тобой, я в тебя верю». Наше дыхание становится общим, последняя капля блестящей жидкости ставит жирную точку в нашей совместной жизни. Приятный аромат тонет в пластике, крышка закрыта. Терпение на пределе, молчаливый стон разрешения. На мои губы плюхается влажная ладонь Филиппа. Он затыкает мне рот, он перепуган. Надо быстро избавиться от улик. 

Мне жалко глиняную бутылку. Я хочу забрать ее домой. Я могла бы ставить в нее флоксы. Такой красивый сосуд. Но нельзя. Будет выглядеть, будто я никогда не видела бутылок от «Рижского бальзама». Я, правда, их не видела, но боюсь в этом сознаться. Такое признание моментально нас разграничит. Но квадратный метр кафельного пространства уже развел нас в разные стороны света. Унитазный трон разделил на две непримиримые сущности. Филипп слишком боялся, и нам обоим неловко. Шею ковыряют булавками, я съеживаюсь и не смотрю на него. Я разглядываю золотую этикетку и улетаю в лабиринты завитушек, наклеенных на керамической бутылке. Башенки, орнаменты и важные гербы.

— Зинка!

Я брожу среди золотых завитушек наклейки. 

— Зинка! — сдавленный шепот Филиппа возвращает меня в туалет. Я неуверенно кручу бутылку и вручаю ее Филиппу, может, он сохранит ее для меня? Мои зрачки умоляют, но он их не видит. Он мечтает выбраться из западни, в которую я его засунула. Красный Филипп стремглав выскакивает из кабинки. Я слышу глухой удар. Наша трепетная симпатия, не успев начаться, уже громыхает на дне помойки.

Я рассекаю белые волны льняных скатертей, лица кавказской национальности пытливо сверлят меня взглядом, голос из динамика орет: «Белые розы, белые розы, белые розы, белые розы…» Я плюхаюсь на стул и прячусь за графин с белыми розами. Он дрожащей рукой наливает в стаканы рижский бальзам из бутылки с надписью «Пепси-кола». Пить темную гадость невозможно, но приходится.

За мороженым «пломбир ванильный» окончательно выясняется, что нам нечего делать вместе. Ему с детства нельзя есть мороженое, горло, он слушается взрослых. Мне тоже нельзя, горло, но плевать я хотела на запреты. Вот и сейчас я наслаждаюсь мороженым одна. Лучшее, что могло с нами случиться, произошло в туалете. Дальше нас ждала скука, ложь и непонимание.

Через три дня на свои именины я потребовала билеты в Ригу. И я поехала в Ригу. Не в том смысле, который, конечно, имел ввиду Зощенко, а в самом прямом. Рейс Симферополь — Москва — Рига.

Я бродила среди взлетающих улиц, разноцветных домов и вывесок, фонарей. Среди тумана и луны. Погружалась в звуки органа в Думском соборе. Вдохновение подстерегало всюду. Купила четыре бутылки «Рижского бальзама»: для себя, для мамы, для крестной и одну так, на всякий случай, для того, кто встретится на пути.  

На одной из узких улиц открытая дверь. Мяукающие удары фортепиано. Они взрывают уютную улицу сотнями фейерверков. Я нерешительно останавливаюсь в дверях, заглядываю. Просторная белая комната. За роялем — темно-русый парень. На рояле «Рижский бальзам». Я подкрадываюсь поближе, заглядываю сбоку. Музыкант, настоящее солнце, светится изнутри. Этот свет и придает звукам объем, боль, глубину и радость. Парень-солнце дурачится, не прилагая никаких усилий, легко касается клавиш. Звуки улетают смелые и волнующие. Я попадаю в зачарованный мир, застываю и улыбаюсь. Меня нежно щекочут. Он останавливает игру, насмешливые глаза.

— Нравится? Проходи.

Я киваю. В глубине галереи бродят еще два призрачных парня, то ли вешают картины, то ли мастерят их. Один из них, выйдя на свет, оказывается мальчиком-банананом. Я окончательно теряюсь. Парень-солнце захватывает мизинцем бутылку «Рижского бальзама», переворачивает вверх дном. В  стакан с грохотом падет одна капля. Бутылка пуста. Он морщится, ставит ее обратно.

— Приходи вечером на концерт. Прямо сюда, — мальчик-бананан бодро поворачивается на одной ноге. Улыбается.

Я киваю, вытаскиваю из сумки бутылку, подкрадываюсь к роялю и осторожно ставлю на блестящую бурую поверхность такого же цвета сосуд. «Рижский бальзам» нашел своего владельца. Парень-солнце радуется, откупоривает бутылку.

— Знаешь, Гете после обеда писал какие-то дурацкие стишки. Он был больше увлечен булыжниками, вечно таскал в карманах камни. Однажды он оказался в Риге и тут же напился модного бальзама. К нему подступился Бальзамный дух и зашипел в ухо: «Хочешь быть знаменитым писателем? Хочешь?»  Гете давно хотел. Жизнь клонилась к закату, а слава все где-то бегала в стороне. Гете кивнул. И все. Договорчик готов. Бальзамный дух за пару ночей надиктовал ему «Фауста». Вам рассказывали это в школе? Нет? То-то. Это держат в секрете. Ты тоже никому не говори. Мне об этом рассказал сам Бальзамный дух. Знаешь, почему ты зашла сюда? Я сказал: «Бальзамный дух, ты мне нужен». И на пороге появилась маленькая девочка с сумкой бальзама. Здорово, да? — глаза насмешливы и серьезны, он внимательно меня изучает.

Парень разливает бальзам по стопкам, протягивает мне. Я мотаю головой, нет. 

— Правильно. Я пью его, как эликсир молодости. Для концертов надо. Бутылка внутрь, и я на месяц моложе. Сейчас мне семь лет.

Мальчик-бананан смеется, объявляет, что ему годик.  

— Тебе пока не надо.

— А что мне надо?

— Тебе? Надо понять, что делает тебя другой. Ясно?

Я мотаю головой: нет. Солнце так ярко светит мне в глаза, что я щурюсь, не улавливаю, что он говорит, задыхаюсь от его света. Впадаю в ступор.

— Ладно, спасибо. Когда подрастешь, не забудь расширить сознание, — парень-солнце отворачивается к роялю.

— И приходи на концерт сегодня. Бееее, — это мальчик-бананан бодро крутится на другой ноге, подмигивает и махом заглатывает бальзам.

Я киваю. Из пасти рояля выскакивает три барабанных удара. Я выхожу на улицу. Звуки бьются о стены, вылетают на улицу, реверберируют в узких улочках и отлетают к Даугаве. Я прячусь за углом и слушаю эту новую музыку, ничего такого я раньше не слышала. Это новая Марсельеза. Жаль, мне надо в аэропорт, я не могу придти к ним на концерт. В южный поселок я вернулась бойцом невидимого фронта, воином. Яростно билась против стереотипов. Школьный год прошел со скандалами и скрипом.

На следующий год, в Петербурге, я увидела этого парня на обложке  журнала. Прочитала имя — Сергей Курехин. Я пошла на его концерт в Филармонию. Я часто туда ходила. Ослепительный зал с мраморными колоннами, хрустальными люстрами, бордовым бархатом впитал за свою жизнь колоссальное количество звуков. Миллионы затаенных слушателей этих звуков. Сейчас, ни капельки не смущаясь, зал вбирал волосатых, в растянутых свитерах, с многочисленными фенечками, хайратничками и ксивничками, поклонников группы «Поп-механика». На сцене стояло все, что можно втащить: пять барабанных установок, виолончели, арфы, контрабасы, рояли, тубы, трубы и железки.

Волосатые, кроме кресел сидели на полу, в проходах, на колоннах, на коленях и лежали под сценой. Курехина встретили овациями. Он мяукал, бряцал по клавишам и бегал по сцене. Музыканты тоже рвали душу. Африка ездил на осле, Тимур Новиков бегал в присядку с балалайкой, какие-то бородатые парни ходили на руках, а длинноногие девицы демонстрировали купальники. Тетя с пучком на голове, в темном костюме, не моргнув глазом, строго объявляла: «Кантата ля минор. Композитор — Сергей Курехин. Исполняет группа — "Популярная механика"». Аплодисменты, рев.

И опять звуки. Шуман, Вагнер, Чайковский выглядывают из-за колонн, кивают в такт. Шостакович слегка притоптывает ногой. Больше всех веселится изрядно поднабравшийся Мусоргский, он потирает толстые ручки, прищелкивает пухлыми пальцами. В такт отхлебывает из бутылки. Окончательно напившись, идет на сцену. Курехин замечает Мусорского, драйв исполнения усиливается в разы. Осел икает и крутит хвостом.

Курехина не могут прогнать со сцены. В конце выступления потерялся конец, улетел из помещения, исчез из людского сознания. Все слилось в какую-то Вселенную. Конец не наступал.  Не помню, как я оказалась дома и оказалась ли вообще. Есть ли у меня дом, был ли он когда-нибудь? Был ли дом у кого-нибудь на Земле, и что такое Земля? И зачем Земле все мы?

 

Новости наших партнеров