Все записи
19:44  /  1.04.15

42331просмотр

Воспоминания моей бабушки о немецкой оккупации. Часть 1

+T -
Поделиться:

 

О Великой Отечественной войне написано много в учебниках истории, изданы тысячи книг, сняты сотни фильмов. Она затронула всех, кто жил в то время. Тем не менее для каждой семьи это была своя война. Личное горе, личная смерть, личная надежда, личная вера и личный стыд.

Слушая истории моей бабушки, которую война застала в оккупированном Бобруйске, я все чаще и чаще ловила себя на мысли, что эти воспоминания нужно записать и оставить для будущих поколений нашей семьи. И вот, наконец, я взялась за это нелегкое дело. Сейчас. Это надо сделать, пока бабушка жива. 

Я не писатель и не журналист. Я финансовый директор крупной IT-компании, и рассказы, опубликованные здесь, на «Снобе», являются просто одним из моих многочисленных хобби. Тем не менее я решила попробовать досконально описать, как нашим бабушкам и дедушкам жилось в оккупированных городах. На основе реальных событий и воспоминаний. О «негероической» жизни при немцах написано гораздо меньше. Все больше о подвигах. А ведь дети и старики, не воевавшие на поле боя, не уходившие в партизанские отряды, заслуживают не меньшего внимания и памяти. Просто потому, что они это пережили.

Более того, я усложнила задачу и приняла решение не просто зафиксировать факты как они есть, в том числе и нелицеприятные, а «вселиться в тело» бабушки — девочки Нелли — и описать все ее глазами: войну, которую я не видела, город, в котором не была, и людей, с которыми не разговаривала. Насколько хорошо это получится, время покажет.

Здесь вашему вниманию представляю начало этой семейной повести. Продолжаю писать дальше. Это моя дань памяти миллионам погибших и миллионам переживших эту страшную войну.

***

— Барышня, ну-ка подвинься! Слишком много места занимаешь!

Тучная баба в телогрейке поверх цветастого платья и с двумя узлами в руках пробила необъятной кормой место между Неллей и сидящим с ней рядом старичком с тросточкой и шурупом вкрутилась в лавку. Неллю прижало к холодной стенке вагона так, что она едва могла пошевелиться. Очень захотелось встать, но вагон был битком и вряд ли она нашла бы в нем другое свободное место, а ехать было еще очень-очень долго.

Постепенно привыкнув дышать не в полную грудь, Нелля снова погрузилась в свои мысли. Мыслей было много, всплывали они все одновременно, сталкивались друг с другом и перемешивались, образуя в голове жуткий хаос. Это были не только мысли, но и голоса из прошлого. И образы. И Нелле было очень важно — жизненно важно — упорядочить их и сконцентрироваться на главном. На том, ради чего она сейчас сидела в этом холодном вагоне, битком набитом людьми. В поезде, держащем путь на Украину.

Сквозь мутное грязное стекло рассмотреть что-либо за окном было практически невозможно, как она ни старалась. А жаль. Ведь на поезде она ехала первый раз в жизни. Да и вообще дальше, чем на 10 километров от Бобруйска, она не выезжала. А тут аж на Украину, да еще на поезде.

До этого она видела только, как в вагоны под дулами автоматов немцы загоняли сотни женщин и детей, отправляя их на запад, а потом как практически такие же вагоны привозили с запада сотни наших военных.

И в том и в другом случае поезда ассоциировались у Нелли с плачем. С плачем от горя и ужаса и с плачем от счастья и облегчения.

Где-то в глубине вагона вдруг громко заплакал ребенок. Нелля вздрогнула и оторвала взгляд от окна, в очередной раз украдкой переведя его на женщину, сидящую напротив.

Строгое серое платье, коричневое пальто, волосы стянуты в пучок на затылке. Губы поджаты. Очки. В руках книга. Наверное, интересная, раз так внимательно читает. Очень похожа на ее учительницу, которая преподавала им математику еще до войны. Нелля не знала, преподавала ли ее учительница сейчас. Война оборвала Неллин путь в школу после пятого класса. А после войны она уже туда не вернулась.

Да... Эта сидящая напротив Нелли женщина сделала все, чтобы быть похожей на учительницу. Хотя она и в форме была на нее похожа.

Женщина, видимо, почувствовала, что на нее смотрят, и нехотя оторвалась от книги. На секунду холодный взгляд полоснул девушку по лицу, затем через силу смягчился. Плотно сжатые губы разомкнулись и произнесли:

— Что-то не так, доченька?

Нелля также через силу глубоко вдохнула:

— Да нет, все в порядке, — во взгляде женщины мелькнул приказ, — ...ма-ма.

Женщина едва заметно одобрительно кивнула, а Нелля снова уставилась в окно.

Во рту она почувствовала горький привкус. Слово «мама« давалось ей нелегко. Более того, она чувствовала себя предательницей, называя самым родным словом эту женщину.

***

— С тобой поедет товарищ Стрельнова, — сидящий за столом мужчина кивнул в сторону женщины в форме, которая на протяжении всего разговора в этом маленьком безликом кабинете молча сидела на подоконнике и курила без остановки уже третью или четвертую папиросу, выпуская дым через узкую щель между тонкими губами. Открытая форточка не справлялась с клубами дыма, и Неллю стало подташнивать от едкого запаха. Еще женщина постоянно раскачивала тонкой ногой в сапоге с широким голенищем. Как маятником. Туда-сюда. И к тошноте стало прибавляться легкое головокружение. От этой ноги, от этого мужчины, от всего, о чем говорилось в этом кабинете.

— Она тебя проинструктирует. Ее ты должна слушаться беспрекословно, — тем временем продолжал он. — Возможно, очевидец ошибся и это не она. Твоя задача — опознать ее или опровергнуть, что это она.

— Прошло уже много времени, — робко заметила Нелля, — я очень смутно помню, как она выглядела... Только в общих чертах...

— Ну, ты уж постарайся, Станкевич, вспомнить. Чай не старая бабка, — ехидно заметил мужчина, в то время как женщина на подоконнике закатила глаза, выражая тем самым полное недоумение от этого робкого «блеяния». — Ты же хочешь, чтобы твоя мать вышла на свободу?

Сердце Нелли резко сжалось, а потом стало отбивать барабанную дробь в ушах.

— Мама жива? — казалось, она даже не прошептала, а молча выкрикнула. Одними глазами.

— Жива, — отрезал мужчина, прямо глядя в ее глаза, — и наверняка очень хочет тебя увидеть. А ты? Ты хочешь ее увидеть?

— Да, — на выдохе промолвила Нелля, все еще не веря, что за эти годы вынужденного сиротства, с которым она почти уже смирилась, услышала о маме.

— Вот и сделай, как дочь, все для того, чтобы это произошло. Опознаешь — выпустим твою маму досрочно. Всё, Станкевич. Иди.

Мужчина кивнул женщине в сторону Нелли.

— Иди с ней. Все ей сама расскажешь, как и что.

Женщина щелчком отправила недокуренную папиросу в открытую форточку, резво спрыгнула с подоконника, одернула слегка выправившуюся из-под ремня гимнастерку и молча решительным шагом направилась в сторону двери.

Нелля подскочила со стула. Головокружение и тошноту как рукой сняло. Страх перед этим кабинетом улетучился вместе с дымом, остатки которого взметнулись на сквозняке, как только товарищ Стрельнова распахнула перед Неллей дверь в узкий коридор. Она готова была бежать за этой женщиной и делать все, что она скажет, лишь бы больше никогда снова не потерять надежду увидеть маму.

— Да, Станкевич! — раздался в спину резкий окрик.

Нелля остановилась и повернулась к мужчине.

— Если попытаешься соврать и опознаешь не того человека, мы это все равно узнаем. Тогда сядешь тоже. И мать свою больше никогда не увидишь. Как и брата. Так что без глупостей! Ты поняла меня?

Нелля судорожно сглотнула подступивший к горлу комок и молча кивнула.

— Вот и прекрасно, — голос мужчины снова стал мягким. — Удачи!

***

Всю дорогу Нелля пыталась подавить в себе панику. Что, если она не сможет вспомнить это лицо? Ведь сейчас, сидя в этом битком набитом вагоне, она, как ни старалась, не могла вызвать из памяти образ той женщины. Только размытый овал лица. Она не помнит ни цвет ее глаз, смутно представляет цвет волос — какой-то темный. Да и измениться любой человек может кардинально. Что, если будет сомневаться? А вдруг она тоже ошибется, как мог ошибаться и тот очевидец? Тогда всему конец...

Надо собраться! Надо взять себя в руки! Постараться не думать о плохом. Она сделает для этого все возможное. И даже невозможное.

Она во что бы то ни стало привыкнет к своей роли дочери сидящей напротив нее товарища Стрельновой. Она должна произносить «мама» без запинки. Ради всего святого не должна спотыкаться на нем.

Ведь Нелля ехала в Харьков, чтобы опознать ту, из-за которой ее мама стала врагом народа, а Нелля — дочкой врага народа.

Она училась называть сопровождавшую ее по приказу начальства «учительницу» мамой, чтобы женщина из Харькова, постучавшаяся в окно их дома в далеком 43-м году во время комендантского часа, ни в коем случае не узнала в Нелле 13-летнюю девочку, которая в ту ночь в оккупированном немцами Бобруйске открыла ей дверь.

***

Они вошли в Бобруйск на рассвете. Через неделю после начала войны.

Громкий рокот заставил Неллю резко сесть, чуть не ударившись головой о притолоку. Несколько секунд она прислушивалась к непонятному звуку, сопровождаемому лаем трех ее любимых собак во дворе. Он нарастал и нарастал, и казалось, что воздух вокруг стал вибрировать вместе с печкой, на которой она спала.

Это неделя была для Нелли неделей новых звуков. Эти новые звуки подкрадывались к ней издалека, но очень настойчиво и уверенно, практически не встречая препятствий на своем пути. Сначала они были похожи на легкий шелест, потом на тревожный шепот, потом, подступив еще ближе, переросли в зловещий гул, ну а затем уже стали проявлять свою истинную природу. Взрывы... Взрывы... Взрывы...

В городе прислушивались к ним со все возрастающим беспокойством. Непонятное для Нелли слово «война» стало отпечатываться на лицах взрослых все более отчетливо.

Изменялись не только лица взрослых. На глазах в стремительном темпе изменялся и весь город. Провинциальный белорусский Бобруйск, практически полностью состоящий из деревянных изб с заборами и собственными огородами, окруженный дремучими лесами, простирающимися вплоть до русского Брянска, из тихого и спокойного превратился в бурлящий котел, в котором, казалось, готовилось несколько блюд одновременно. Вместе с соседскими пацанами с родной улицы Нелля не успевала перебегать из одного района города в другой, чтобы успеть попробовать каждое на вкус. Если бы ее в тот момент попросили описать, что она чувствует, то она бы не смогла выразиться точно. Этому нервному возбуждению от чего-то неизвестного, надвигающегося на город, вызывающему страх и одновременно жуткое любопытство, не было определения.

Вот и носились они шумной гурьбой по улицам, поднимая за собой столбы пыли, чтобы ничего не упустить из вида.

То они наблюдали, как из дислоцированной на территории города воинской части стройными рядами выходили колонны военных, покидая город в западном направлении. То протискивались через толпу горожан у городской администрации, чтобы поближе рассмотреть сотни и сотни добровольцев, ждущих своей очереди для записи на фронт. Нелля видела там много знакомых лиц. Только с ее родной улицы насчитала тридцать восемь человек. Было интересно смотреть, как соседи заходили в здание гражданскими людьми и выходили оттуда уже в полевой форме и с оружием. Такое преображение завораживало. На второй день обмундирования и оружия стало на всех не хватать. На третий день оно закончилось вовсе, и всех добровольцев начали отправлять на фронт в том, в чем они были. И без оружия.

Одновременно надо было не упустить детали сборов у еврейских соседей. На их улице наряду с поляками и белорусами проживало много еврейских семей, включая семью ее лучшего друга Якова. А еще Йосефа, Мони и многих других. В силу своего характера «за любой кипеш» Нелле всегда больше нравилось проводить время именно с мальчишками.

Но с Яшей любопытной Нелле было интереснее всего. Казалось, Яша знал все на свете. Видимо, потому что он много читал, а у Нелли на долгое чтение не хватало ни усидчивости, ни терпения. И еще он был старше ее на три года. А это уже по-любому — авторитет.

Город за это время покинули много мужчин, в разы стало меньше молодежи на улицах, даже девушек, но семьями город, включая семьи ее еврейских друзей, никто не покидал, поэтому было очень странно смотреть на то, как впопыхах собиралась семья Коганов с соседней улицы. Странно и интересно. Потому что она никогда не видела такого количества сундуков, коробок и узлов, которые Коганы спешно погружали на телегу.

— Почему они уезжают? — спросила она Яшу, когда они сидели на лавочке напротив дома Коганов, наблюдая через распахнутые ворота за суетой во дворе. — Так боятся немцев?

И ухмыльнулась, доставая из кармана сарафана очередную горсть бабушкиных семечек и пересыпая половинку в Яшину ладонь.

— Наши же их побьют. Смех да и только.

— Говорят, немцы нас ненавидят, — ответил Яша.

— За что?

— Папа говорит, что из-за Христа.

Нелля очень удивилась.

— Немцы что, коммунисты?

Яша внимательно посмотрел на нее, как будто пытаясь понять по выражению ее лица, шутит она или нет, а потом громко рассмеялся.

— Нет, конечно нет!

— А почему?

— Потому! Дай-ка мне лучше еще семечек.

Такой ответ, конечно же, Неллю не устроил. Яша всегда очень подробно и понятно отвечал на ее вопросы.

— А почему тогда вы не уезжаете?

— Нелька, вот что ты ко мне пристала! — голос Яши стал по-незнакомому резким. — Почему да почему? Не знаю я!

Нелля вздрогнула. Яша никогда не разговаривал с ней таким тоном. В носу предательски защекотало, и она почувствовала, что ее глаза вот-вот станут влажными от подступившей обиды.

— Ну и пожалуйста! — таким же тоном ответила она, встав со скамейки. — Как я посмотрю, не такой уж ты и умный, каким хочешь казаться!

— Да уж поумнее тебя! — снова огрызнулся Яша, только теперь ей в спину, потому что Нелля уже направлялась быстрым шагом к своему дому, лишь бы Яша не увидел ее блестящих от слез глаз и не стал смеяться над ней.

Это была их первая в жизни размолвка. Непонятно из-за чего. Из-за Христа? Тогда не удивительно, почему в городе костел и церковь превратили в склады продовольствия. Видимо, чтобы люди не ссорились...

А на четвертый день со стороны, с которой подступали те самые зловещие звуки, в город стали привозить раненых солдат и офицеров. Их размещали в военном госпитале около воинской части, в которой уже практически никого не осталось.

Раненых было много, и Нелля наблюдала за тем, как жители города, помогая медсестрам, переносили военных в здание госпиталя. И невольно отворачивалась при виде крови, заляпавшей грязные гимнастерки. Кажется, именно тогда она в первый раз начала сомневаться в том, что наши победят немцев за считаные дни. И комок подступил к горлу.

На пятый день город забурлил с новой силой. По домам быстро распространялась новость о том, что двери в городскую администрацию, включая и местный партком, сегодня оказались закрытыми. Взрослые на улице активно обсуждали факт того, что город остался без какой-либо власти. Нелля не понимала точно, что это означает и чем грозит, но, судя по разговорам, ничего хорошего это не означало. Эх, расспросить бы Яшу, да вот только не видела она его после вчерашней ссоры, а первой мириться она не будет. Еще чего!

Нелля резко отдернула в сторону занавеску и увидела, как мама спешно надевает платье прямо поверх ночнушки.

— Мама! Ты куда? — громким шепотом спросила она, боясь разбудить четырехлетнего брата, мирно посапывающего рядом, несмотря на рев, доносящийся с улицы. С Виликом им повезло. Мальчик родился на удивление тихим и спокойным.

— Оставайся здесь с братом! Я посмотрю, что там на улице.

Нелле было не до Вилика. Ничего с ним не случится! Как спит, так и будет спать дальше! А ей тоже не терпится посмотреть, что там творится.

Нелля быстро спустилась по деревянной лесенке с печки и в чем была выскочила из дома вслед за матерью.

Маму она увидела сразу. Рядом с ней уже стояли мамина свекровь — Юзефа Ивановна — и Неллина тетя Александра, которая вместе с бабой Юзей жили в отдельном доме на общей с ними территории, объединенной одним забором.

Нелля подбежала к ним, внутренне уже готовая услышать мамин окрик возвращаться обратно в дом. Но вместо этого мама неожиданно обняла Неллю, прижав ее голову к своей груди. Нелля почувствовала, как сильно бьется мамино сердце. По их улице, поднимая клубы пыли, в сторону центра приближалась серая гремящая масса.

Это были они. На сотнях мотоциклов.

Несмотря на раннее утро, солнце светило уже очень ярко, и Неллины глаза начали слезиться. Но она не обращала на это внимания. Ее взгляд был прикован к первому мотоциклу, возглавляющему колонну, которой не было ни конца, ни края. Им управлял здоровенный мужик. Мясистое квадратное лицо под горшкообразной каской блестело от пота. Руки с кулаками-кувалдами крепко вцепились в руль. Рукава его серой рубашки были по локоть закатаны, и, казалось, Нелля могла рассмотреть каждый рыжий волос, покрывающий его руки. Как шерсть неведомого рыжего животного. Очень опасного и безжалостного. Глаза под такими же, как волосы на руках, рыжими бровями превращены в тонкие щелки без ресниц, уголки плотно сжатых губ опущены вниз к двойному мясистому подбородку. За ним сидел второй. В коляске — третий. С пулеметом.

Вдруг Нелля резко отдернула голову в сторону как от удара. Это солнце вдруг блеснуло на огромной металлической бляхе, висящей на груди первого немца, как панцирь, и полоснуло ее по глазам, как будто наказывая девочку за то, что она так внимательно его рассматривает. Нелля прижалась к маме еще крепче и теперь рассматривала остальных уже искоса, периодически опуская глаза, чтобы снова не получить этот ослепляющий удар по глазам.

У забора они стояли очень долго, пока последний мотоцикл не проехал мимо и не исчез за поворотом, пытаясь осознать то, что только что увидели. Нелля только сейчас заметила, что наблюдать за немцами вышли практически все соседи.

— Вернулись, ироды... — прервав вдруг резко воцарившуюся гробовую тишину, хмуро произнесла баба Юзя.

Нелля удивленно посмотрела на бабушку и уже было открыла рот для вопроса, но ее опередила мама.

— Что вы имеете в виду, Юзефа Ивановна?

Бабушка недовольно поджала губы. Видно было, что один только голос снохи вызывает у знахарки приступ сильного раздражения. Неллину маму Капитолину бабушка на дух не выносила. Красивая стройная дама из Ленинграда, одевающаяся как актриса, что не могло не вызывать недоумение у всех местных кумушек, не той национальности и не той веры, расстроила все планы Юзефы Ивановны о женитьбе ее любимого и единственного сына на польке Ганусе. Это именно баба Юзефа, женщина жесткая и властная, потребовала от сына зарегистрировать родившуюся в 1929 году внучку как Ганусю, в честь той самой польки, что он и сделал. Но Капитолина была тоже не робкого десятка и под угрозой своего возвращения в Ленинград строго-настрого запретила всем, за исключением Юзефы, называть дочь Ганусей, выбрав для замены имя Нелля. Единственное, что она дала сделать свекрови, — это позволила покрестить дочь в католической вере в бобруйском костеле, потому что религия никогда Капитолину особенно не беспокоила. Как и не особо беспокоил факт абсурдных обвинений свекрови в ее сторону о том, что если бы не она, то Михала, может, и не арестовали бы в 1939 году.

— Баба Юзя, а немцы здесь уже были? — спросила Нелля, понимая, что маме бабушка не ответит.

— Да, Ганя, — чуть смягчившимся тоном сказала бабушка, хотя частично свою нелюбовь к снохе она переносила и на внучку, — сразу после революции. Почти год здесь стояли. Один только от них толк будет: хоть костел снова откроют. Будет где за ваши грехи помолиться.

И, зыркнув на Капитолину, развернулась и пошла к своему дому.

В дом они вошли молча. Вилик продолжал мирно спать на печке. Так же молча сели завтракать.

— Не смей бегать в центр, — строго сказала мама, когда через окно увидела, как их калитка открылась и во дворе нарисовалась мальчишеская банда.

— Хорошо, — ответила Нелля уже на бегу, схватив краюшку хлеба и выбегая из дома.

Среди ребят был и Яша. Поздоровался, как ни в чем не бывало. Нелля почувствовала, как камень упал с души и настроение, несмотря на увиденное час назад, резко пошло вверх.

— Пойдешь с нами в центр посмотреть на немцев?

— Конечно пойду, — ответила Нелля, не моргнув глазом, и они сорвались с места.

По мере приближения к центру Нелля с удивлением наблюдала, как новые хозяева города быстро осваивались на новом месте. Огромное количество автомобилей, грузовиков, мотоциклов и танков, которые, видимо, заезжали в город по другой дороге, превратили тихое место в центр новой жизни. Немцы были везде. Сидели на обочине, заходили и выходили из домов, что-то выгружали из машин, разбивали полевые кухни прямо вдоль дороги. Улицы стали похожи на бурлящие активностью муравьиные тропы, где за каждым участником движения было закреплено свое задание. И до детей никому не было никакого дела. На них даже не смотрели.

Неллина настороженность стала потихонечку отступать, и она снова испытала те ощущения, которые преследовали ее с самого начала войны, — чувство болезненного интереса и эйфории, какое бывает при прохождении какого-то захватывающего приключения.

Ребята уже приближались к району, где располагалась бывшая воинская часть с госпиталем, куда привозили раненых солдат и офицеров, когда услышали громкие звуки пулеметных очередей и крики. Из-за поворота выбежали несколько человек с перекошенными от страха лицами. Потом еще. Люди бежали навстречу ребятам. Стрельба снова прорезала знойный июльский воздух, и дети вдруг почувствовали запах гари. Из-за домов в небо поднялись клубы едкого дыма. К запаху гари промешивался еще какой-то совсем незнакомый. Сладковатый.

— Уходите отсюда! — крикнул бежавший навстречу замершим на месте детям какой-то мужчина.

Словно очнувшись, ребята рванули вместе со всеми в сторону своей улицы. Пробежав несколько кварталов мимо так и не обращавших на них никакого внимания немцев, они остановились, поняв, что за ними никто не гонится. Пока бежали, они не заметили, как к ним присоединились двое парней с соседней улицы. Пашка и Славка. Которые теперь тоже стояли рядом с ними и пытались отдышаться после быстрого бега.

— Вы видели, что там? — спросил у них Йосиф.

— Кранты, ребят. Немцы заколотили госпиталь с нашими солдатами и подожгли. Живьем. Тех, кто пытался выбраться, расстреливали из автоматов.

— Ты что? Прямо сам видел?

— Конечно, — ответил Пашка, — мы со Славкой как раз мимо проходили, когда это началось.

Дальше Нелля уже не слушала. Она стояла и смотрела на клубы дыма, поднимающиеся над городом. До нее постепенно начало доходить, чем был этот сладковатый запах, примешивающийся к запаху гари. И крики. Крики боли сотен заживо горящих людей. Которых она еще недавно видела живыми.

И когда она это поняла, нездоровое чувство эйфории и любопытства тут же покинуло ее. На опустевшем месте тут же бомбой взорвалось новое чувство.

Чувство жуткого страха. И ничего больше, кроме него.

(Продолжение читайте здесь)

Комментировать Всего 2 комментария

Спасибо, Татьяна. Кажется, не подгрузилось фото. Пишите, если нужна помощь.

Да, Татьяна, спасибо за предложение. С телефона не подгрузилась, к сожалению. Но я решила - раз так - убрать упоминание о фотографии. Она не была особо ценна.

Эту реплику поддерживают: Татьяна Хрылова