Все записи
МОЙ ВЫБОР 12:47  /  10.04.15

68253просмотра

Воспоминания моей бабушки о немецкой оккупации (часть 2)

+T -
Поделиться:

 

Я уже заканчивала описание последней сцены этой части, когда мне пришла смс-реклама следующего содержания: «Купите золотой IPhone Caviar с брильянтами — лучший подарок ЛЮБИМОМУ НА 9 МАЯ!»

Возможно, если бы я в это время была на работе или в спортзале, я бы спокойно подумала: очень жаль, что люди не понимают, насколько такая реклама неуместна. Но получила я ее в тот момент, когда полностью погрузилась в ощущения моей бабушки, которая пряталась от немцев, чтобы ее не увезли в лагерь, где из детей выкачивали кровь. Именно в этот момент я почувствовала особо остро, как  абсурдно звучит эта реклама и как, наверное, резали ветеранам глаза и слух все наши нетактичные злоупотребления на фоне этого дня. Мне жаль, что люди, рассылающие эту рекламу, не прочтут то, что написано ниже, чтобы понять, что 9 мая — это не Новый год и даже не 23 февраля, а в первую очередь День Памяти и Скорби по миллионам погибших и замученных людей и День, когда мы ОСОБО вспоминаем своих бабушек и дедушек, переживших этот ужас.

Понимать и помнить — это та малая часть долга, который мы можем отдать этому поколению.

Поэтому, не являясь ни писателем, ни журналистом, я взялась за этот труд: описать героическую жизнь негероических людей на примере своей бабушки. Так, как она ее помнит. Ту жизнь, какой она была не для сценариев патриотических фильмов. Ту жизнь, о которой мы так мало знаем. 

С первой частью рассказа о моей бабушке, 12-летней девочке Нелле, пережившей три года оккупации, можно ознакомиться здесь: Первая часть.

***

Сразу после появления немцев в городе началось мародерство. Все магазины закрылись еще накануне, и люди быстро сообразили, что если сейчас не запастись впрок, пока немцы заняты расквартированием, срыванием советских флагов и назначением бургомистра, то потом будет уже поздно.

Несли всё и отовсюду: с фабрик, заводов, складов.

Нелля, в чьи домашние обязанности входил ежедневный полив небольшого огорода, то и дело отрывалась от этого нудного и нелегкого занятия, чтобы, вытянув шею, рассмотреть через забор, кто из соседей что несет, оглядываясь по сторонам в боязни быть замеченными кем-то из новых хозяев города.

Ее разбирала досада. Ей тоже очень хотелось что-нибудь принести домой, и она понимала, что с каждой минутой этого «что-нибудь» оставалось все меньше и меньше. Но она не могла уйти, не закончив полив. Жаркое июльское солнце стремительно поднималось все выше и выше, и перспектива сидеть наказанной дома не нравилась ей еще больше, чем перспектива остаться без дармовых продуктов. Когда Нелля проснулась, мамы уже не было дома. Может, хоть она успеет что-то принести?

— Ты слышала, какой ужас? — вдруг услышала Нелля голос бабушки Юзи.

— Нет, что случилось? — прозвучал в ответ голос тети Саши.

Видимо, бабушка с тетей стояли на крыльце бабушкиного домика, скрывавшемся от Нелли за углом сарая.

— Светлану Горяченко вместе с двумя сестрами и братом нашли сегодня в их доме убитыми.

— Матка боска! Горе-то какое! А родители где были?

— Да, говорят, в деревню уехали на три дня. Должны были завтра вернуться, но Николай Бабич поскакал за ними. Всех детей лишились за одну ночь…

Нелля уже опорожнила ведро и должна была снова идти к колодцу, но замерла на месте, прислушиваясь к разговору.

— И, говорят, меньше чем через час после этого немцы пришли и арестовали Таньку Головань и еще какого-то парня с Советской.

— Матка боска! — снова воскликнула тетя Саша. — Неужели это они сделали? Так и знала, что эти любови до хорошего не доведут! А, может, все-таки не она? Ты думаешь, она решила Свету из-за Сергея прирезать?

— С нее станется! Я как-то раз мимо дома Сергея-то проходила, а они с Танькой около калитки стояли. Так она ему целый скандал устроила, что, мол, любит. И чтобы прекратил со Светой встречаться. Стыдоба да и только. Так парню навязываться. Молодежь распоясалась совсем. Но чтобы убить еще из-за этого? Тьфу! Как ее родители теперь людям в глаза будут смотреть! Ведь даже маленьких детей не пощадили, ироды!

Нелля услышала, как хлопнула дверь и во дворе воцарилась тишина. То, что она услышала, не могло уложиться у нее в голове.

Закончив полив, Нелля несколько раз сжала и разжала кисть правой руки. Ладонь была красной. Это только первое ведро легко нести от колодца к дому, а вот десятое уже кажется в три раза тяжелее.

Спустившись в погреб, она взяла четыре картофелины, потом, подумав, одну положила обратно. Яйца тоже решила не брать. Смазанные маслом, они должны были продержаться намного дольше, чем обычно. Мама сказала беречь продукты. Картошка в печи была уже почти готова, когда с улицы раздался свист. Нелля выбежала к калитке. Ее уже ждали.

— Пойдешь с нами в костел? Может, там еще что-то осталось из продуктов!

— Подождите минутку! — и Нелля рванула к дому бабы Юзефы.

— Бабушка! Можно, я к тебе Вилика приведу? И картошку принесу. Я там сварила.

— А куда это ты собралась?

— Да так. Просто погуляем.

Бабушка недовольно покачала головой.

— Ладно. Беги. Я присмотрю за Виликом.

Нелля выбежала из дома. Иногда очень хорошо, когда бабушка тебя не любит и ей все равно, где ты и что с тобой.

***

К костелу, служившему уже несколько лет складом для продовольствия, они подошли, когда солнце уже раскалило воздух до такой степени, что он начал вибрировать. Еще издалека они увидели, что вечно закрытые на замок двери были широко распахнуты.

— Наверное, мы там уже ничего не найдем, — сказал расстроенный Яша, вместе с остальными вступая под своды здания осторожной поступью.

Нелля с интересом вертела головой по сторонам. Она уже была здесь. Правда, давно и мало что помнила. Закрыли костел, когда девочке исполнилось 6 лет, но бабушка до сих пор не оставляла надежды увидеть внучку на Первом Причастии.

Внутри было прохладно. Несмотря на десятки окон по обе стороны, солнечные лучи разбивались о колонны, традиционно делившие костел на три части, и рассыпались у их подножия, утратив свою силу и не достигнув центральной части здания.

Повсюду валялись доски, рваные мешки, пустые ящики и прочий мусор. Под ногами хрустела скорлупа случайно разбитых яиц. Да, все уже вынесли... Из-под ног Нелли вдруг выскочила огромная жирная крыса и скрылась под горой пустых ящиков.

— Ребята, идите сюда! — раздался громкий шепот Коли из-за колонн справа. — Тут муку рассыпали.

На полу от бывшего алтаря к выходу тянулась тоненькая дорожка муки. По-видимому, тот, кто тащил мешок, не заметил, что он был дырявым.

Добыть пустой мешок на этой свалке не составило труда. Ребята дружно заполнили его почти на четверть, бережно собрав остатки муки с пола.

Затем была кондитерская фабрика, с которой уже тоже все вынесли, поэтому детям ничего не оставалось, как спустить маленькую и хрупкую Неллю на веревке в резервуар, где раньше хранилась патока, и девочка, предварительно вооружившаяся щепкой от дров, наскребла со стен целых три ведра вкуснейшей амброзии.

Ну, а на третий раз им действительно повезло. Забравшись на склад неподалеку от маслобойного завода, они обнаружили чудом никем не забранную бочку рыбьего жира.

Возвратилась Нелля домой как победительница — довольная и гордая. Разве кто мог подумать еще месяц назад, что воровство общественного добра не вызовет порицание от мамы? 

Еще никогда жареная картошка не была такой вкусной, как та, что была пожарена на рыбьем жире. В тот вечер Нелля поймала себя на мысли, что все уж не так плохо, как могло показаться в начале. Казалось, немцы существовали где-то в параллельном мире, который с Неллиным не пересекался.

К сожалению, это ощущение прошло так же быстро, как и появилось...

***

— Ты куда? — резкий голос Капитолины застал Неллю на пороге.

Девочка разочарованно вздохнула, потому что по голосу мамы сразу поняла, что гулять ее сегодня не пустят. После появления немцев швейная фабрика им. Дзержинского, на которой работала Капитолина, закрылась, и она теперь целыми днями сидела дома, полностью взяв времяпрепровождение дочери под свой контроль. А когда на днях  развесили объявления с черным орлом о том, что отныне в городе с 18 вечера до 7 утра введен комендантский час и любое нарушение режима грозит расстрелом на месте, жизнь Нелли стала совсем беспросветной. Она привыкла носиться по городу вплоть до темноты, а теперь вынуждена была сидеть дома в надежде, что ребята снова зайдут и посидят у нее. Но разве в присутствии мамы в маленьком доме можно было обсудить хоть что-то интересное?

— Мамочка, ну можно, я хотя бы на пару часиков выйду? Сейчас только два часа. Я успею до шести вернуться. Вон всех отпускают, а я дома сижу. Тем более Вилик у бабушки, — все-таки не оставив попытки переубедить маму, жалобно спросила Нелля.

— Меня «все» не интересуют, — безапелляционно ответила мама. — Нечего шляться по городу! Иди лучше помоги мне с отрезом. Мне низ приметать надо. Сошью платье и отнесу на рынок.

До войны горожане ходили на рынок от случая к случаю, когда в дополнение к тому, что можно было купить в магазине, хотели побаловать себя еще и свежим фермерским молоком, сметаной, сыром и маслом, которые привозили на продажу крестьяне из близлежащих деревень и хуторов.

Теперь же магазины не работали и рынок стал единственным местом, где можно было приобрести еду. Остававшиеся на руках советские деньги, естественно, никто не брал, поэтому на рынке господствовал натуральный обмен. Люди несли из дома все, что представляло хоть какую-то ценность, и меняли на мясо, молоко и сметану. А Капитолина начала шить. Перед войной ей как раз удалось добыть несколько неплохих отрезов. Планировала сшить платья для себя, но теперь об этом пришлось забыть. Благо руки у нее были золотые. Хоть за платья в военное время и давали совсем малость и Нелля на себе уже прочувствовала, что значит недоедать, опасность умереть с голоду им пока не грозила. Тем более был еще небольшой, но свой огород, где на двух сотках уже поспевали овощи — их надежда хоть как-то пережить зиму.

Нелля нехотя взяла из рук мамы иголку с ниткой, как вдруг с улицы раздался рык нескольких машин и скрежет тормозов. Где-то у соседей залаяла собака, и ее лай подхватили, казалось, все псы улицы, включая и их трех собак. В унисон им зазвучали крики по-немецки.

Не успели они посмотреть в окно, чтобы понять, что происходит, как раздался сильный стук в дверь: Oeffnet die Tuer! Капитолина бросилась открывать. На пороге стояли два немца в касках, с автоматами и с уже знакомой Нелле металлической бляхой фельджандармерии на груди. Один резко схватил маму и вытолкнул ее на улицу, второй огромными шагами подошел к Нелле и, схватив за руку, потащил к выходу.

Подгоняемые сзади толчками в спины, они вышли за забор и увидели, что всех соседей таким же образом выгоняют на улицу.

У Нелли засосало под ложечкой. Она вцепилась в мамину руку и испуганно озиралась по сторонам, пытаясь понять, что сейчас будет. Потом посмотрела на маму. Красивый профиль Капитолины как будто заострился, губы превратились в две тонкие ниточки. Мама почувствовала Неллин взгляд и посмотрела на нее. Уголки губ немного дрогнули. «Не волнуйся, они нас не тронут, мы ничего им не сделали», — прошептала мама едва слышно. Нелле очень хотелось в это верить. Мама никогда не ошибалась. И хорошо, что немцы не вытащили на улицу бабушку с Виликом. Видимо, не поняли, что во втором доме кто-то есть.

— Raus! Raus! — оживил замершую толпу резкий окрик, и людей под дулами автоматов погнали в сторону центра.

У кинотеатра «Товарищ», казалось, яблоку негде было упасть. Толпа жужжала, как пчелиный улей. Горожане, встречая в толпе знакомых, пытались узнать друг у друга, зачем их сюда согнали.

«Сейчас скажут зачем. Потерпите, бабы», — разумно ответил стоявший справа от Нелли дед, обращаясь к трем женщинам, пригнанным сюда явно с рынка: две из них крепко прижимали к груди сумки с продуктами, а третья держала в руках настольную лампу с отделанным бахромой желтым абажуром, натянутым на металлический обруч с серпами и молотами.

Внезапно гомон начал резко затихать и взгляды всех устремились к лестнице у входа в кинотеатр. Нелля привстала на цыпочки, пытаясь хоть что-то рассмотреть, но спины взрослых загораживали весь обзор. Ничего не видно!

— Смотрите-ка, — вдруг раздался тихий голос одной из рыночных кумушек. — А что это раввин Розенберг рядом с немецким офицером делает?

Нелля снова встала на цыпочки и постаралась вытянуть шею как можно выше, но умудрилась рассмотреть только самый верх серой немецкой фуражки. Видимо, те, кто стояли рядом с офицером, были ниже его ростом.

— Что-что? — так же тихо передразнил женщину все тот же дед справа. — Переводить, видимо, нам будет. Он человек ученый, немецкий должен знать.

Нелле имя раввина Розенберга было знакомо. Она даже видела его несколько раз на улице. Яша показывал. В Бобруйске была очень большая еврейская община, и о раввине Розенберге она слышала много хороших слов как об очень мудром человеке от своих друзей, в том числе и от Яши. Все евреи его очень уважали. Говорили, что немцы назначили его главой юденрата. Что это такое, Нелля не особо поняла, несмотря на то что Яша пытался ей это объяснить, когда она два дня назад решила составить ему компанию, пока мама была в гостях у своей подруги, и сопровождала его до здания на улице Советской, где этот самый юденрат заседал, переписывая по указанию немцев всех евреев города. Яша ходил туда отмечаться. Ну а Нелля ждала его на улице.

— Ой, смотрите-ка, — громким шепотом продолжила женщина с лампой, — а это не Танька ли с Коммунистической?

Нелля с благодарностью посмотрела на болтливых женщин. Они стали ее глазами.

— Вроде она, — ответила вторая. — А с ней кто те трое?

— Я их не знаю. А за что их арестовали-то? Танька-то точно не комсомолка.

Их диалог прервала немецкая речь. Видимо, говорил тот самый офицер. В громкоговоритель. Нелля прислушивалась к незнакомому языку, пытаясь хоть что-то понять. Но это была для нее полная тарабарщина.

Затем резкий громкий голос сменил голос спокойный, говоривший по-русски. Раввин.

Он говорил намного тише. Нелля сосредоточилась, опустив глаза, и максимально превратилась в слух. Говорилось что-то про великую Германию, про освобождение от коммунистов, про светлое и счастливое будущее и про новый порядок. Далее, сменяя друг друга, немец и раввин объявили, что с завтрашнего дня все трудоспособное население с 14 до 65 лет должно явиться и зарегистрироваться на только что открытой бирже труда, что неявка на работы будет караться расстрелом, что за работы будут платить немецкие марки. Потом было сказано, что все дети с 7 до 13 лет должны с 1 сентября ходить в школы и что за неявку детей с родителей будет взиматься денежный штраф. Эта информация Неллю расстроила. Учиться она не любила и во время уроков больше смотрела в окно, чем на учителя. Немец стал распаляться. Слова, и так похожие на собачий лай, выплевывались в толпу автоматной очередью.

— Новый порядок не предусматривает наличие в обществе воров и убийц. Воровство, убийства и другие уголовные преступления будут караться расстрелом на месте. Так, приказом военного коменданта города Бобруйска за воровство имущества Германии к расстрелу приговариваются Дмитрий Тарасевич и Александр Тарасевич. А также за циничное убийство к расстрелу приговариваются Татьяна Головань и Григорий Юшкевич. Приговор привести в исполнение немедленно! Надеюсь, для жителей города это послужит наглядным уроком новых правил и недопустимости нарушения закона!

В толпе раздался гул. Нелля  посмотрела сначала на деда, который стал неистово креститься, на рыночных кумушек, замерших на месте с широко распахнутыми от испуга глазами, а потом на маму.

— Мамочка, их что? Прямо сейчас расстреляют?

В ответ раздались женские крики. Чувство тошноты, накатившее на Неллю в тот день, когда она с друзьями бежала по улице как можно дальше от горящих заживо солдат в госпитале, снова подступило к горлу. 

Несмотря на то что Нелля ничего не видела, она зажмурила глаза и заткнула уши, прижавшись к маме как можно крепче. Раздались автоматные очереди, и толпа, ахнув, в едином порыве качнулась назад, как тонкое деревце, гнущееся на пути разбушевавшейся в половодье Березины.

Они шли домой с мамой молча. Нелля всю дорогу не могла отделаться от ужасной мысли, что бы было с ней и с ее друзьями, поймай их немцы в костеле при сборе муки или когда они катили домой украденную бочку с рыбьим жиром. Думать об этом не хотелось, но  жуткие картины так и вставали перед ее глазами, хоть она ничего и не видела.

Во дворе их дружным лаем встретили собаки: английская гончая Фингал, сеттер Марс и маленькое мохнатое беспородистое и вечно мельтешащее чудо Шарик. Первых двух папа Нелли купил за год до своего ареста за очень большие деньги для охоты на уток и кроликов. Охота была его страстью. Теперь собаки отбывали такой же беспросветный срок на привязи, как и их хозяин, фактически без движения. И тоже непонятно за что. Капитолине несколько раз предлагали продать этих породистых собак, тосковавших по своему истинному предназначению, но она не соглашалась — суеверно считала, что таким образом «продаст» мужа. Правда, мама старалась их часто выгуливать в поле за домом. Но разве там почувствуешь азарт охоты?

А Шарика папа купил Нелле для души. Смешной, вечно тявкающий на любое движение черный маленький песик заставлял Неллю улыбаться даже в самые тяжелые минуты.

Вот и сейчас, сидя на земле и схватив Шарика, который тут же лизнул ее в нос, Нелля почувствовала себя немного легче.

Вечером мама неожиданно разрешила Нелле взять Шарика в дом и спать с ним на печке.

В первый раз в жизни...

***

Нелля стояла в оцепенении у окна, не отрывая взгляд от людей во дворе. Почему все ужасное вызывает такое нездоровое любопытство? Ведь дурно становится, а все равно так и тянет. Девочка не могла себя заставить отойти вглубь комнаты, хотя понимала, что лучше ей на них не смотреть. Она не в силах была им помочь. Ее уже прогнали со двора эти два немца, когда она попыталась вынести пленным небольшой кусочек хлеба.

Они рыли траншею прямо у них во дворе под присмотром двух автоматчиков. Шесть человек. Хотя на людей они были уже мало похожи: обтянутые кожей черепа с ввалившимися щеками, там, где должны уже чернеть глазницы, блестят огромные глаза. Окровавленные босые ноги, гимнастерки, превратившиеся в лохмотья. А ведь на улице уже глубокая осень. И еле-еле держат лопаты с землей. Шатаются при каждом движении.

Траншея проходила прямо около их грядок, и Нелля вдруг увидела, как двое из военнопленных, дождавшись, пока немцы не смотрят на них, воровато оборачиваясь,  стали судорожно рыскать руками по омертвевшим листьям клубники, пытаясь найти хотя бы одну не собранную сухую ягодку. У Нелли сжалось сердце. Она ведь сама собирала урожай и старалась не упустить ни одной, даже самой хилой. Собрала всё подчистую.

Военнопленные в городе появились практически сразу. Их колонны напоминали нескончаемую реку, текущую к старой Бобруйской крепости, в которой немцы устроили пересылочный лагерь. Тысячи и тысячи пленных. Каждый день. Их было так много, что они не помещались в бараках и поэтому их размещали прямо во дворе под открытым небом. Иногда их пригоняли так много, что невозможно было даже сидеть и они все стояли — тысячи людей — под жгучим солнцем и проливным дождем. Стояли на мертвых товарищах, которым было уже все равно и не больно.

Их отправляли эшелонами на запад, многие падали замертво, не выдержав каторги земляных работ, тысячи сгорели заживо в начале ноября при пожаре одного из лагерных корпусов, якобы ими самими же устроенном, но их не становилось меньше. Они всё прибывали и прибывали. Прямо около крепости пленные под присмотром  охраны вырывали ямы, в каждую из которых потом сваливали сотни трупов. Сначала ямы хотя бы немного присыпали землей, но мертвых каждый день становилось все больше и больше, поэтому перестали делать даже и это. Нелле обо всем рассказали мальчишки. Дураки. Как можно было туда бегать? Вот и рвало потом Колю. После этого ребята старались даже близко не подходить к району крепости.

Глядя на этих несчастных во дворе, Нелля подумала, как хорошо, что дяде Коле удалось сбежать. Она помнит, какое отчаяние испытала, увидев его однажды в колонне первых военнопленных, которых гнали через их улицу. Дядя Коля жил через два дома от них и был папиным хорошим другом. Мобилизовался в числе первых и ушел на фронт. А потом вернулся. Волоча на плащ-палатке окровавленного солдата. Потом люди шептались, что ему удалось сбежать из лагеря к партизанам. Ей очень хотелось верить, что это было правдой.

— Нелля, ну-ка отойди от окна! Нечего туда смотреть! И тебе через пятнадцать минут в школу, — строго произнесла мама.

Да, немецкий офицер тогда у кинотеатра не бросал слов на ветер. В школу Нелле пришлось ходить, как и всем остальным детям до 13 лет, иначе по указанию коменданта родителям грозил денежный штраф. Капитолине тоже пришлось работать. Тунеядство каралось расстрелом. На организованной в городе бирже труда маме вручили повестку в немецкий госпиталь. Там она должна была ежедневно мыть полы, выносить утки и стирать белье. Надо отдать должное: ей за это платили немецкими марками. Правда, на троих мизерной зарплаты все равно не хватало даже при сильнейшей экономии, и по ночам мама продолжала шить платья. У нее даже появилась одна клиентка — немка из трехэтажного дома на улице Советской. До войны там проживали семьи офицеров военного гарнизона. А потом туда заселились немецкие офицеры и женская рота белокурых немецких красавиц. Поговаривали, что это были проститутки, специально отобранные в Германии для удовлетворения потребностей офицеров. А на первом этаже в этом же здании был открыт бордель для солдат. И туда уже как на работу ходили местные девушки — из тех, кого насильно не увезли на работы в Германию и кто не убежал в лес к партизанам. Выдали ли им повестку для этого на бирже труда или ходили они по вечерам на работу в этот бордель по собственному желанию, Нелля не знала. Но, судя по одной, которая жила на их улице, Наташке Дмитрович, щеголяющей теперь расфуфыренной в новых платьях и с довольной физиономией, те не особо страдали.

Вздохнув, Нелля взяла с лавки сумку и вышла во двор. Надо быстро пройти мимо этой траншеи с пленными и постараться не смотреть на них. Ускорив шаг, девочка повернула голову в противоположную от пленных сторону. Но и там ее не ждало ничего хорошего. Глаза зацепились за две пустые собачьи будки. Фингал и Марс… Папиных собак больше не было. Однажды вечером к ним в дом зашли два немецких офицера и что-то стали говорить маме, показывая на лающих собак. Мама, немного знавшая немецкий, отрицательно качала головой и то и дело отвечала nein. А потом они вышли, подошли к собакам и, несмотря на мамины протесты, увели их с собой. Нелля не знала, что с ними стало. Может, для охоты? Ведь не забрали же они Шарика, который крутился у немцев под ногами, громко лая и пытаясь вцепиться в их сапоги. Один из них пнул его со всей силы так, что Шарик, взвизгнув, пролетел несколько метров и заполз под крыльцо, откуда появился только на следующий день, как ни старалась Нелля его оттуда выманить. С Шариком просто никто никогда так не обращался.

В здание школы Нелля зашла за две минуты до звонка. Это, конечно, была не та школа, что до войны: детей стало намного меньше,  да и учительский состав заметно поредел. Из мужчин в Неллиной школе остался только старенький учитель по арифметике, а остальных заменяли учителя-женщины, взяв на себя по два предмета. Друзья говорили, что в их мальчиковой школе та же картина.

Девочка, как обычно, заняла место у окна, не сняв пальто. В школе было очень холодно.

С первого этажа вид, конечно, не такой, как со второго, но и этот сойдет. Ей все равно, что разглядывать на улице, лишь бы не смотреть на скучную учительницу. Учиться Нелля не любила, и учителя, похоже, с этим смирились, перестав от нее требовать «не считать ворон». Вот она и считала.

От урока прошло уже минут пятнадцать, как вдруг Нелля через деревья увидела большую чёрную машину с крытым верхом, медленно приближающуюся к школьному зданию.

За несколько месяцев оккупации девочка, словно дворовая собака, научилась распознавать людей и предметы из новой жизни по степени их опасности для себя.

Взять, например, немцев. Есть СД-шники, СС-овцы в черном и СС-овцы с металлической бляхой на груди. Первые две категории были опасны, но не для Нелли. А для тех, кто к ним попадал. Все знали: если тебя забрали люди в черной форме, еще был шанс выйти. В зависимости от того, что ты совершил. А вот если кто попадал к СД-шникам, то уже не возвращался обратно. Эсэсовцев с металлической бляхой на груди лучше было обходить стороной. Среди них попадались агрессивные. Говорили, что это они участвуют в зачистках и грабежах в близлежащих деревнях. Они постоянно проверяли документы у прохожих и патрулировали город в комендантский час. Однажды Нелля видела, как прямо на улице они расстреляли двух мужчин просто так. После этого девочка старалась не попадаться им на глаза. Остальных немцев в военной форме она не особо боялась. Те не обращали на детей никакого внимания.

Другое дело — венгры. Их Нелля отличала по кепи с двумя пуговицами и форме грязно-зеленого цвета. Это звери в человеческом обличье. Если они дежурят у комендатуры, близко подходить нельзя. Они убивают с особой жестокостью и безо всякой причины. Не важно, взрослый ты или ребенок. На соседней улице трое таких вспороли живот беременной женщине у всех на глазах среди бела дня, когда она набирала воду из колодца. Если Нелля видела их, то сразу пряталась.

Полная противоположность венграм — итальянцы. Этих узнать можно было всегда и везде по громкому смеху и постоянному насвистыванию. Нелля, глядя на них, всегда удивлялась, что они делают на этой войне. Казалось, что они не были настоящими солдатами. А еще они постоянно ели. Вечно голодная Нелля иногда специально проходила мимо них, потому что те могли угостить либо яблоком, либо булочкой. Стоило только жалобно посмотреть.

А вот от полицаев девочка держалась в стороне, как и от эсэсовцев с металлическими бляхами. В основном полицаи эти с Орловщины и Брянщины. Может, есть и местные, но Нелля таких не видела. Они пришли в город вместе с военнопленными. Это они гнали их в крепостной лагерь. И домашний погреб, куда они с мамой сложили весь урожай, ограбили тоже они, вынеся все подчистую и чуть не изнасиловав маму на глазах у Нелли и Вилика. Один из них, видимо, старший, их остановил. Это они наряду с эсэсовцами  врывались в дома и утрамбовывали поезда молодежью, отправляя их на работы в Германию. И вешали партизан около кинотеатра «Товарищ» тоже они. Назначенный немцами бургомистр, кстати, тоже из Брянска. Видимо, к местным у новой власти никакого доверия.

Также есть батальон «Березина». Там служат предатели, сбежавшие из Красной армии. Ходят в немецкой форме, но, судя по стычкам на улице, немцы их не особо жалуют и за своих не принимают. С ними Нелля практически не сталкивалась, потому что они часто отсутствовали в городе.

И вот эту черную машину Нелля тоже знала. Для девочки ее появление на улице было равносильно появлению венгров. Все в Бобруйске знали, что на этой машине увозят детей для выкачки крови. И сейчас она ехала прямо к школе, где проходили занятия, а, значит, было достаточно детей.

— Воронок! — громко крикнула Нелля, вскочив из-за парты, и, даже не забирая сумку, резко распахнула окно и вместе со своими одноклассницами выпрыгнула на улицу, в то время как немцы уже поднимались по лестнице и заходили в школу.

Дети бросились врассыпную — кто куда. Нелля побежала в строну своего дома, судорожно пытаясь сообразить, где там можно спрятаться. Она совсем забыла про пленных и охранявших их немцев. Но, забежав во двор, с облегчением обнаружила, что тех уже не было. Только вот, обернувшись, девочка увидела, как неумолимо быстро к ее дому приближается солдат — видимо, один из тех, кто буквально минуту назад заходил в здание школы. Заметил, куда она побежала...

Мамы дома нет. Да и чем она могла бы помочь? К бабушке Юзе бежать бесполезно: там ее найдут. Куда же спрятаться, мамочки?! Нелля заметалась по двору в полном отчаянии. Туалет!

Нелля распахнула деревянную дверь и на секунду замерла, преодолевая накатившее чувство отвращения. Вскочив на деревянный настил, она села около зловонной дыры и заглянула внутрь. Яма была заполнена смрадной массой почти полностью. Между ней и настилом оставалось пространство как раз для того, чтобы оставить на поверхности нос и глаза. Неллю затошнило. Но как хочется жить! Судорожно стянула ботинки. Ее любимые! Сшитые еще до войны из папиных офицерских сапог. Может, оставить их здесь? Нет, нельзя! Заметит и поймет. Ботинки полетели в дыру.

Затем она опустила в нее ноги, почувствовав, как мерзкая жижа холодной слизью стала проникать через рейтузы и присасываться к коже. Нелля зажмурилась и вдруг услышала, как стукнула калитка. Немец уже здесь! Этого было достаточно для последнего рывка. На секунду оперевшись  руками о настил, Нелля соскользнула в дыру. Мерзкий чавкающий звук чуть не оглушил ее. На глаза и лоб брызнула гадость. Нелля зацепилась снизу за край дыры и оттолкнулась, чтобы оказаться под настилом вне зоны видимости. Макушкой она вдавилась в этот самый настил, чтобы вонючая жижа не заливалась в нос. Держаться пришлось за выступ доски. Минута. Вторая. Третья. А, может, уже час прошел. Как тяжело держаться! Надо было снять пальто! Набухшие вещи тянули вниз как в болото. Матка боска, как понять, что уже можно вылезать? Еще чуть-чуть и она не выдержит. Вдруг она услышала, как  дверь распахнулась и на деревянный пол ступил огромный сапог. Нелля, и так почти не дышавшая из-за жуткого зловония, казалось, перестала дышать совсем. Через щель в настиле она увидела, как немец попытался заглянуть в дыру, но, резко отпрянув, выскочил на улицу. Он никак не мог предположить, что у кого-то хватит смелости туда залезть.

Через какое-то время, показавшееся Нелле вечностью, девочка услышала, как снова хлопнула калитка и во дворе воцарилась тишина. Все. Пора вылезать. Даже если он еще здесь, она больше не выдержит в этой яме. Дотянувшись рукой до края дыры, она подтянулась на двух руках, пытаясь вылезти наверх. С первого раза не получилось. Одежда стала тяжелее в два раза. Но Нелля не сдавалась. Она почувствовала свежий воздух, и это немного ее взбодрило. Еще рывок — и она выбралась. Распахнув дверь и убедившись, что во дворе никого нет, она судорожно стала сдирать с себя вонючую одежду, несмотря на то, что на улице было уже очень холодно.

Подбежав к бочке для сбора дождевой воды, она стала поливать себя из ковшика, стараясь как можно скорее смыть с себя всю эту гадость и не обращая внимание на то, что все тело сразу стало неметь. Как же она воняет!!! Несмотря на то что она вычерпала практически всю воду и вроде бы все смыла, запах никуда не уходил.

Вечером мама пыталась отмыть ее водой, смешанной с золой из печки. Но все было бесполезно. Запах никуда не уходил. Это было ужасно! Неллю постоянно тошнило.

Запах преследовал ее еще очень долго и только через неделю улетучился полностью. Компенсацией за пережитое послужило то, что мама разрешила ей всю эту неделю не ходить в школу. Учителя были предупреждены, что Нелля заболела: так мерзко девочка не чувствовала себя еще никогда. Но это было только начало...

(Продолжение читайте здесь).

( Первую часть читайте здесь.)

Комментировать Всего 2 комментария

У автора есть то, что иной раз отсутствует у некоторых нобелевских лауреатов ( у того же Солженицына), умение, вернее дар, писать увлекательно. Этому нельзя научиться, это от Бога. Также подкупает абсолютная правдивость, я бы даже сказал беспристрастность описываемых событий. Немцы показаны как жестокие оккупанты, но без лишнего очернительства. Те же венгры (как и румыны) были куда более жестоки - этот бесспорный факт почему-то обычно  стыдливо умалчивается. Здесь автор абсолютно правдив. Жду продолжения.  

Виктор, большое спасибо за Ваш столь хвалебный отзыв! Честно говоря, мне как непрофессионалу после таких отзывов писать становится еще тяжелее, потому что очень хочется оправдать такие ожидания, как Ваши. У меня не было цели создать некое произведение. Хотелось просто зафиксировать то, что пережила моя бабушка. Так что разрешите считать Ваши слова авансом, выданным в надежде на то, что мне удастся сохранить заданный темп и стиль. По этому поводу у меня пока есть сомнения. Что могу пообещать - это и дальше сохранять факты такими, какими они были, сколь бы иногда и неприятно было бы о них писать.

Еще раз спасибо!