Все записи
14:55  /  3.05.18

619просмотров

"Я не Линч, и медитацией занимаюсь только на репетициях". Режиссер Илья Мощицкий о Холокосте, Кабаре и Серебренникове.

+T -
Поделиться:

Илья Мощицкий - режиссер-постановщик, член гильдии театральных режиссеров России, участник лаборатории «Транскрипция» под руководством Кирилла Серебренникова 2012 г.

Большую часть спектаклей Илья Мощицкий ставит в Петербурге и Киеве. Создатель и художественный руководитель театра «Мизантроп». В арсенале Ильи Мощицкого множество кросс-жанровых работ, реализованных как в академических государственных театрах, так и на независимых, экспериментальных площадках. 

Сейчас Илья работает сразу над несколькими спектаклями, в каждом из которых деконструированы привычные законы театра - как светского мероприятия и заложены новые правила восприятия действия. 

Это интервью с режиссером Ильей Мощицким было записано накануне показа спектакля "Суд над Джоном Демьянюком. Холокост кабаре", который был удостоен премии «Прорыв» в номинации «Лучший режиссер». 

                           «Холокост Кабаре» : Амбивалентность в одной упаковке

- О чем спектакль «Холокост Кабаре» и почему вы решили его ставить?

- Я искал материал, который бы создавал со мной в совокупности химическую реакцию. Речь не шла о том, чтобы ставить а) провокационный спектакль, б) спектакль про горести и сложности коммуникации еврейского народа со всем миром, или про трагедию еврейского народа вообще...  Я услышал название - «Холокост Кабаре» в одном интервью автора пьесы, Джонотана Гарфинкеля. В тот же день нашел его в фэйсбуке, написал ему: «Привет, Джонотан, у тебя есть такая пьеса с таким интересным названием, можно ли её прочитать?»

Так как я  не владею английским  на должном уровне, я прочел несколько страниц понял, что это круто, и надо переводить. От момента прочтения до реализации прошло года полтора или даже два, точно не могу сказать. Мне нужно было найти сумасшедших, которые в эту историю войдут в первую очередь по административно-продюсерской части. Таких сумасшедших было мало. В гос. театры я даже не обращался, потому что понимал, что ни один театр никогда не пойдет на постановку с названием  – «холокост кабаре»

Театры в России переживают сложный период. Директора и раньше-то не слишком шли на постановку того, что могло бы повлечь в будущем неоднозначную реакцию. А сейчас они находятся под увеличительным стеклом, в  напряжении, и с моей стороны было глупо это не учитывать. И так все испуганы, а вот вам еще пьеса «Холокост Кабаре»! Вы почитайте, может мы с вами это сделаем? Кроме того,  почти ни в одном театре не было труппы, которая могла бы реализовать задуманное,  у меня были весьма специфические пожелания.

Прошло полгода после того, как я нашел людей, ставших частью этого спектакля. Параллельно я делал спектакли на разных площадках, и попутно помнил, что надо поставить «Холокост…» Когда все сошлось, мы начали репетировать и 25 апреля 2017 года сыграли премьеру в «Эрарте».

 

- Если речь о химической реакции, то выходит, решающими являются не темы, и даже не контексты, которые усматривают наблюдатели. Чтобы лучше понять, что в тебе срезонировало и чтобы лучше понять тебя, как режиссера, нужно спросить о том, каковы твои реферные точки в театре, литературе, кино?

- Этот вопрос мне как-то задавал Серебренников (Кирилл Серебренников - прим. журналиста)  на режиссерской лаборатории «Транскрипция»:  Как выбирать материал? Я и тогда ответил, что выбирать нужно по принципу «цепляет - не цепляет»

- Что же «цепляет» тебя ?

- Темы, которые касаются устройства личности человека, его парадоксов. Парадоксальности мира, в котором мы живем, Так же меня интересуют  корни Человеческого вне конкретной культуры -  то, чего мы боимся, где и на чем основывается наша нравственность. Есть ли она - Кантовская нравственность, то есть тот самый предел вместе со звездным небом…

— Назови три центральных фильма или постановки, которые привлекли твое внимание за последнее время.

- Знаешь, Дэвид Линч однажды сказал: «Я вообще не смотрю кино и не читаю, потому что мне не интересен чужой взгляд на мир, у меня есть свой».

- Ну, Линч практикует трансцедентальную медитацию, и в своей книге пишет, что: «Если вы ищете маленькую рыбку, ищите на мелководье, если же вам нужна большая рыба – идите на глубину»...

- Я не Линч и медитацией занимаюсь только на репетициях, но, допустим, режиссер Алехандро Ходоровски снимает удивительное кино. Ему уже девяносто лет, но он человек свободы. Есть такой фильм «Танец реальности». Тот же Линч с его бесконечными глубоководными погружениями… Томас Пол Андерсон с последним фильмом, Герман-старший…

В литературе? Я прочел последнего Пелевина, это круто. Ромен Гари -  читаю его много, он многолик. Про Шостаковича прочел книжку Джулиана Барнса. Обычно я читаю несколько книг одновременно.  Сейчас лекции Мамардашвили и книжку Хайнера Геббельса «Эстетика отсутствия». Я прочитал за этот месяц очень много античной драматургии и буду делать работу, связанную с античной драмой. Еще вот посмотрел фильм про современное искусство - «Квадрат»  Это оказалось клёво. Что касается театра –  то же смотрю много. От Фабра и Кастелуччи до Гебельса и Фритча, реферные точки очень широки.

- Ты упомянул о Кирилле Серебренникове. Расскажи подобнее о вашем знакомстве.

- Мы познакомились на лаборатории, что проходила в Москве на «Платформе» и называлась «Транскрипция», кажется, в 2012 году. Среди прочих я попал в эту режиссерскую лабораторию и делал небольшой эскиз спектакля. Это была творческая стажировка, общение с коллегами и Кириллом Семеновичем в созданном им арт пространстве. Там проходило огромное количество событий, от которых у меня остались самые положительные воспоминания.   Кирилл Семенович оказался человеком бесконечно свободным, теплым, открытым. Хотелось быть таким, как он. На «Платформу» теперь развернуты гонения, хотя столько, сколько там  было сделано, не было сделано нигде!

- Ты делился с ним своими идеями?

- Нет. «Холокост Кабаре» я с ним не обсуждал – Кирилл Семенович  был невероятно занят. К тому же, у меня уже было внятное видение будущего спектакля.

- Пьеса «Холокост Кабаре» уже была адаптирована к театральной сценографии?

- Была драматургия. Но не было многого, что  появилось в спектакле, во-первых, музыки. Музыку написал мой коллега, Дима Саратский. В пьесе не было такого упора на кабаре.

В предыдущей сценической версии, песенки исполнялись под гармошку. Постановка была в Мюнхене на английском языке. После перевода на русский, песенки стали жестче, как молотом били в лицо. Когда я читал их на английском, меня так не ранило.

«Холокост Кабаре» : амбивалентность в одной упаковке - формат, что диктует тональность словам и фразам. 

Все это очень похоже на наш мир и те лоскуты, из которых он состоит: лента фэйсбука, катастрофы в СМИ, »Песня Года" в такой непрерывной последовательности. Видимо,  кроме как в форме кабаре о катастрофе говорить стало нельзя. Потому что это не работает; и вообще, что работает – уже непонятно.

 У Бодрияра есть такая  работа «Симуляция и симулякры». Он там выдвигает идею, что когда мы снимаем кино или даже показываем хронику Холокоста, то убиваем погибших людей вторично. Трагедия перестает существовать на кинопленке. Кадры из художественного кино , где ходят бледные люди с желтыми повязками ничего нам не дают, мы смотрим кино, потом идём пить кофе. Значит, контакт с трагедией не состоялся, масштаб трагедии не ясен. Нужен какой-то новый инструмент в современных реалиях скорости потребления информации. В спектакле «Холокост кабаре»  форма продиктована реальностью, в которой живет автор и живем мы. Подача вышибает комфортный стул у тебя из-под ног. Нам, слава Богу, не довелось испытать то что одни люди делали с другими во время второй мировой войны, но важно задать себе вопрос – что в такой ситуации я бы делал или не делал бы. Театр - предоставляет это возможность - прожить жизнь через сознание убийцы, палача, мученика, жертвы, - всех сразу.

 

                                                  “There’s no business like Shoah business”

 

- Давай коснемся темы с трудностями перевода. "Шоа" - на иврите означает катастрофа, Холокост.

- Речь в оригинале шла про "шоа-бизнес". No business like ‘Shoah business’. Игра слов «шоу», "шоа" и «катастрофа». У в русской версии это превратилось в «Нет бизнеса лучше холокоста».

-  Как реагировал на вашу интерпретацию автор пьесы? 

- Джонатан, когда посмотрел постановку, сказал, что это лучшая интерпретация. Он видимо  именно так себе представлял  персонажей своей пьесы, особенно девочек, Розни и Фролйлян, которые поют и танцуют: джазовые, красивые, остроумные. 

Когда он прилетел в Киев, то был в шоке. Человек из Канады, перед прилетом спрашивал – будет ли рядом с театром бассейн, ведь он любит плавать. А когда прилетел, то наступила катастрофа – спектакль в Киеве запретили, за нами гонется СБУ, непонятно, повяжут ли нас, мы бежим давать пресс-конференцию... В результате, он ни разу не посетил бассейн, зато его пьеса на Озоне выросла в цене в три раза …

  

                           В Киеве было страшно.

 

- Какие рецензии на спектакль ты получал ? Какая была самой ужасной?

- После конфликта с еврейской диаспорой в Киеве, звучали тексты вроде: «Вы не имели на это права», «Вы подонки, антесемиты…» «Посягнули…» «Стреляйте, он некрещеный…» Но только от тех, кто спектакль не смотрел. Одна женщина пожалела в комментариях, что не было ребят из батальона «Азов», чтобы перебить на сцене артистов из огнестрела. "Московские провокаторы привезли в Украину спектакль", "Мощицкий агент Кремля"… Под этим постом сто комментов людей,  которые спектакль не видели. Были прямые призывы к экстремизму, автором одного поста была женщина, что работает в киноиндустрии, кастинг-директором. Любопытно!

В Киеве было страшно. Мы прилетели на показ одного спектакля после премьеры в Питере, реклама в Киеве уже была, площадка находилась напротив синагоги Бродского. И вот напротив синагоги появились яркие буквы: «Холокост кабаре» Это случилось без нашего ведома, видимо в результате несогласованных действий работников площадки, на которой мы должны были выступать.  Без объявления, что это спектакль, Кроме того - появление надписи совпало с днем памяти жертв Холокоста.  Раввин вышел гулять с семьей, напоролся на это и опубликовал у себя в фэйсбуке, что такой гадости в Киеве не будет, спектакль с таким названием не пройдет. Дальше пошла цепная реакция, подключились общины, радикалы, депутат Рабинович, украинские патриоты — все-все- все. Они пошли в СБУ Украины, СБУ приехали на площадку и нам отказали в аренде. Мы приехали за день до показа, и началась канитель.

Композитор Дима Саратский, который еще и продюсировал показ, написал у себя в фэйсбуке, что нас не пускают. Мы дали большую пресс-конференцию в «Интерфаксе» и заявили, что мы в Киеве и готовы сыграть спектакль, а послезавтра уезжаем. Раввин сказал, что не имеет претензий, Рабинович стал кричать в трубку, что может, спектакль, и гениальный, но ему на это насрать. Площадки одна за другой говорили – играйте у нас. Мы перетаскивали декорации, костюмы, но потом им звонили из «Органов», и люди выходили с белыми лицами и говорили, что не могут предоставить нам сцену, ведь им еще "кормить семью".

- Актеры боялись?

- Они проявили себя удивительным образом. Как только мы сказали, что будем играть, они приехали и не прекращали репетиции. На Воздвиженке к нам вышел двухметровый красивый человек-скала, и сказал: «Вы будете играть у меня». Мы были уже совершенно подавлены, ослабели от прессинга,  и только спросили: «Вам же позвонят!» Он ответил: «Мне не позвонят». Это был человек, который служил в контрразведке. В его ответе чувствовалась уверенность. У него в Киеве галерея, где выставляются современные художники, в этом же доме офис его радиостанции, «Олд фэшн радио», где мы с Джонотаном тут же дали интервью. Перед входом мы организовали охранников, красивых как римские легионеры, которые очень деликатно проверяли содержимое сумок, и артисты даже ходили потом с ними фотографироваться.

- И сколько после такого скандала пришло зрителей?

- Пространство оказалось в два раза меньше того, что мы изначально планировали, и нам пришлось сыграть два раза. Пятнадцать минут перекурить и еще раз сыграть. Это было сложно,  но мощно.

 

        Про театральные формы.

  

- Избегаешь ли ты каких-то тем в своем творчестве?

- Наоборот, ищу то, что сложно. Сейчас я работаю над спектаклем еще сложнее, но «Холокост Кабаре» читать и репетировать было особенно сложно, больно, страшно.  Мы прыгали в котел из человеческих страданий.  Помню, репетировали сцену, где проводится экскурсия по лагерю смерти Треблинка, час, два, пять – и Алишер Умаров говорит: «Слава Богу, я сейчас пойду играть старика Хоттабыча! Это уравновесит…»

Я театром занимаюсь только для себя, даже не для зрителя. Захожу в комнаты, которые для меня не освещены. Все думают, я лукавлю и набиваю себе цену, а для меня каждая премьера это стресс. Если бы можно было, я бы не приходил на премьеру, потому что я сильно нервничаю, ничего не понимаю, не хочу выходить на сцену, потом быстро напиваюсь. 

 Любимое место для меня – пространство репетиций. Как только спектакль выпущен, что-то невидимое в нём начинает умирать. Как с ребенком: ты рожаешь человека, и он в ту же секунду начинает умирать. То же и со спектаклем, только его жизнь намного короче. Для меня это мандала. Проще сыграть спектакль один раз, чем «замылить». Доставать из комода труп спектакля, трясти им перед зрителем, убирать и везти в другой город мне неинтересно. Живет – пусть живет. Как только надо ввести другого актера – все. Я не переживаю ввод. Я делал спектакль с конкретными людьми. Это компания, это наш совместный трип. Я придумывал персонажа, и он живой. Как только на его место становится другой актер – этот спектакль с протезом вместо ноги. Можно натянуть на него штанину, но под ней, если постучать, все равно будет металлический каркас.

 

- Как ты считаешь, над чем смеются в России и в других странах?

- Сложный вопрос. Юмор – основополагающая точка, с которой начинается общение людей. Даже наших соотечественников, какое количество полюсов смешного и трагедийного мы знаем! Кто-то понимает черный юмор, кто-то – высоколобый «снобский», кто-то идет на концерт  Петросяна, а кто-то веселится на «Камеди Клаб», кто-то наслаждается действительностью, а у кого-то просто нет чувства юмора. Смех как защитная реакция и преодоление страхов, как лекарство… Как и видов театра, его бесконечное множество. Это огромная тема! Интеллектуалы смеются над одним, простые ребята, что не могут понять контекст, считать аллюзию, смеются над другим.

 

- Чего современный российский театр не умеет делать?

- Ничего не умеет делать. Он как калека, на мой взгляд,  очень много табу. Утопия, но я считаю, что политические дела не должны проникать в искусство, это губительно. Директора должны понимать, что табу - вредит, что они замедляют скорость, развитие, что современный театр – это не про обслуживание зрителя, наоборот. Мы не учимся вообще на том, что было недавно – когда запрещали спектакли Мейерхольда, когда травили Шостаковича! Все повторяется раз за разом по кругу.

- На театральных тусовках ребята же экспериментируют с формой?

- Да, но это зона независимого театра, она существует, но она голодранческая. Бомжи от искусства пытаются "из говна и каната" сделать так, чтобы спектакль взлетел, добиться контакта со зрителем.

 И рядом с этим независимым театром делают просто крутые спектакли из проволоки, полиэтилена и безработных артистов, что пытаются ночью заработать себе на хлеб. А рядом - огромные государственные учреждения культуры с миллиардными бюджетами, с декорациями и станками, которое производит неконкурентоспособный материал и занимается производством второсортных клише. Занимаются театром, который был актуален в начале XX века, производят то, что находится за пределами сегодняшней реальности и скоростей восприятия, интернета, самолетов, лазерной коррекции зрения… Театр - самое витальное искусство, как мандала. Сейчас он есть, завтра нет, поэтому он может себе позволить контактировать с реальностью. Вне контакта с миром, что окружает художника, это невозможно. Но в нашем парадоксальном мире все так и происходит –  ГЛавный режиссёр запирается у себя в кабинете и света белого не видит уже лет сорок, ездит на служебной машине из кабинета домой, а его окружение, что бы он не сделал, твердит: «Старик, это гениально!»… Он не стесняется производить клише и рад этому. Это все большая машина самоповторов, которая стоит то ли на паузе, то ли на рандомном воспроизведении.

 

 

                                   Про детство и юность. 

 

 

- О чем ты мечтал в детстве и о чем мечтаешь сейчас?

- Я мечтал быть свободным. Меня тяготило все, что меня связывало. Я ходил в музыкальную школу, в обычную школу, как все дети, но все время мечтал вырваться, не важно куда. Помню, меня привели в музыкальную школу им. Мравинского, где я с пяти лет учился играть на фортепиано. Меня привели к очень интересному - как я понимаю сейчас - профессору по фамилии Сапожников. Это был человек, который умел работать с детьми, был человеком неглупым и талантливым. Он посмотрел, как я играю в снежки и сказал родителям: «Зачем вы его тащите? Посмотрите. Как ему вот это нравится - бегать!»

Я помню, мы постоянно срывались с цепи. Хотелось самому набирать опыт, получать  затрещины – и мы пускались во все тяжкие. Ездили на какие-то дачи, пропадали где-то, забирались на крыши… Кто-то сказал, что любой мужчина тридцати лет - это чудом выживший мальчик. И правда, все было связано с риском.

- В каком возрасте это было?

- Мои родители называют этот возраст: «Когда он сошел с ума». Четырнадцать лет. Раздолье началось в Сочи, откуда родом моя мать: преград там было меньше. С двоюродным братом и компанией ребят мы пытались выбраться в открытое море на катамаране, попадали в шторм, прыгали со скал в горную реку… На это нас толкало  постоянное желание преодолеть свое тело, свои возможности, ограниченное для ребенка пространство…

Если обобщить, главное желание с детства – стать свободным. Но случилось это со мной, когда я закончил школу и поступил в Театральную Академию. До этого, у меня был конфликт с родителями, в школе, я играл в переходе на гитаре и спускал эти деньги на что угодно. Была у меня, например, идея купить на Новый год ящик шампанского, пить его, обливать им стены квартиры, курить на балконе, делать все, что было нельзя. Немножко панк-рок… Когда папа увидел этот ужас, то отвел меня в театральную студию «Театра За Черной речкой», где я с удовольствием тусил, потому что там были такие же разгильдяи. После занятий мы собирались, я быстро научился играть на гитаре и стал самым богатым мальчиком в школе. С подругой, которая играла на флейте, мы могли заработать в переходе за один вечер пятьсот рублей, и это была фантастика!

Это было столкновение с реальностью – нас запирали в кутузки, за нами гонялись менты, облагали оброком. Мы платили взятки, чтобы нас не трогали. Собирались писать альбом, поехали к продюсеру, который на деле оказался просто горьким пьяницей… Однажды тусовались с бомжами, и потом у меня завелись вши, мама была в ужасе.

- Звучит, как веселая рок-н-ролльная юность!..

- Она не заканчивается! Как только в жизни заканчивается панк-рок, начинается тоска, и детство переходит в старость. Наша профессия даёт возможность сохранить детство в себе. У ребенка растет борода, он толстеет, стареет, но все равно это ребенок, заключенный в рамки физического тела. Ребенок - это человек, который не знает, а познает. Жизнь каждый день готова его удивлять, мир бесконечен…

 

- Ребенок находится в "импритной уязвимости" и готов создавать новые карты реальности…

- Взрослый осведомлен об этой реальности, он ее препарировал и укоренился в ней. Дитя же бежит,  чтобы разбить лоб. Человек, находящийся в динамике познания, способен не терять нервную уязвимость, способен не быть толстокожим и всезнающим… Разве мама любила такого, Желто-серого, полуседого и всезнающего как змея? (Строчка из стихотворения Владислава Ходасевича «Перед Зеркалом») 

 

                        Про этический коллапс и будущее. 

 

 

- На какой сцене ты бы хотел выступить? Давай вербализируем эту мечту!

- Меня очень прельщает Новая сцена Александринского театра. Любая из сцен БДТ в Хотелось бы поставить спектакль на любой площадке Берлина, в Театре Наций или в Гоголь центре в Москве – это же места силы! Хотя каждый раз, когда я говорю о Кирилле Серебренникове, то чувствую себя преступником – ничего не делать странно, что-то делать тоже странно. Мы все находимся в этическом коллапсе. Эта история радикальным образом изменила пространство и образ страны, в которой я живу, поставила огромное количество вопросов: что нам делать и кто виноват.

 

- Каковы герои нашего времени сегодня?

- Я буду банален. Есть люди, которые меня восхищают мерой свободы: Кирилл Серебренников, Леонид Парфенов. Страшно за этих людей и за себя – не оказаться бы таким же свободным как Немцов. Блоггер Дудь - мне кажется тоже герой нашего времени. Мой соавтор Дима Саратский - герой.

 - Каковы сегодня твои планы? 

 - У меня очень много работы, я делаю один спектакль в Питере, параллельно в Киеве. Здесь премьера запланирована в начале мая, в Киеве в июне, в сентябре в Архангельске. Сейчас на фестивале «Арлекин» мы делаем спектакль по комиксу Тома Голда; еще я репетирую спектакль «Слепота», где действие происходит в полной темноте, где артисты и зрители окажутся в трипе «Здравствуй, новый я».

За два часа во тьме клише и представления о мире, себе, себе в этой реальности счистятся так, что ай-ай- ай.

 Фотографии: Елена Гроза