Все записи
18:01  /  9.01.15

1667просмотров

Воспоминания Леонида Фейгине о деде Моисее Фейгине

+T -
Поделиться:

До 8 февраля в столичной галерее ARTSTORY проходит выставка великолепного художника Моисея Фейгина "Неистовый Орфей"

 К выставке издан календарь с рассказами внука Леонида Фейгина о деде Моисея Фейгина

Дед и Луначарский

 Во ВХУТЕМАСе (всероссийской художественной технической мастерской) – учебном заведении, организованном по принципу БАУХАУСа,  после первого базового курса, студенты распределялись по различным мастерским, и одним из руководителей такой мастерской был Машков. Дед не планировал идти к нему учиться, он тогда сразу решил идти к Осмеркину, но было много ребят, которые пришли учиться именно к Машкову, и тут, неожиданно, объявили, что Машков уволен с должности преподавателя по решению партийной ячейки за пропаганду буржуазного искусства. Конечно же, у всех это вызвало бурное недоумение. И так как дед всегда был очень активным, его этот случай, конечно же, возмутил. Он собрал группу людей, которые написали письмо в парт ячейку, в котором пытались объяснить, что Машкова оклеветали, что все не так, что он хороший советский художник и прекрасный педагог, и  в конце письма просили его восстановить его в должности. Дед, недолго думая, взял письмо и отправился в приемную Луначарского, министра культуры. Луначарского не было на месте, тогда дед передал письмо секретарю, дал свои личные данные и домашний адрес, ему было сказано, что Луначарский будет через неделю. Дед ждал. И вот, спустя несколько дней дед снова записался на прием к министру. Секретарь его сразу узнала и заявила, что на его заявлении уже стоит подпись, и что его присутствие здесь более не обязательно. Дед взял письмо, в котором было написано: «Восстановить». Луначарский был умный человек, он вообще радел за настоящее искусство, поэтому отменил постановление парт ячейки. Дед передал письмо в институт, и Машкова восстановили. Я потом выспрашивал у дедушки: «наверное, Машков тебя потом так любил, так любил»? А дед: «Да он и не знал никогда, что это я был». В то время дед, можно сказать, спас его, ведь это был его кусок хлеба, можно было в опале и с голоду умереть. Но дед был очень скромный и Машков так никогда и не узнал, кому он обязан спасением своего будущего. 

Дед и Есенин

Дедушка был учеником Осмеркина, близким другом семьи и очень часто приходил к нему в дом. Однажды он пришел к Осмеркину, но тот попросил его подождать. В гостях у Осмеркина был Есенин, по-моему, Осмеркин писал его портрет. Дед слышал, что они очень бурно разговаривали, Есенин вошел в раж, схватил табуретку и начал крутить ее надо головой, замахиваясь на Осмеркина. Но тут вошла жена Осмеркина – женщина высоко классической красоты, настоящая дама, в платье, с высокой прической. Она вошла и спросила Есенина: «Что вы?». Есенин сразу поставил табуретку на пол, оправился, принял самое благопристойное выражение лица и начал рассказывать, что, мол, они шутят, занимаются спортивными упражнениями, что все в порядке, извинился за шум и. Потом они все вместе все же вышли из дома, где Есенин снова разгорячившись, с разбегу дал Осмеркину пинка и убежал. Дед рассказывал мне, что его поразил этот контраст: настоящий хулиган с табуретом в руках, с красным лицом, распоясавшийся гуляка и вдруг, через мгновение - джентльмен. Таких вот курьезных ситуаций дед рассказывал множество, но мне почему-то запомнилась имена эта.

Дедушка и Лентулов

Дедушка входил в группу молодых художников, которых принимали в Бубновый Валет. Стоит отметить, что он в принципе был последним живым участником этого объединения. Он был тогда еще молод, и входил в круг этих художников, как сопровождающий юноша, как паж. Лентулов – известный гуляка, бабник и пьяница находился под присмотром своей жены с помощью моего дедушки. Однажды Осмеркин, мой дед и еще какие-то люди пришли забирать Лентулова из дома. Жена Лентулова вышла в коридор и сказала: «Моня, вы за моего мужа Аристарха ответственный! Вы не имеете права от него отходить». И вот три ночи подряд они гуляли, и мой дедушка не мог никуда от него отойти. Дед все упрашивал Лентулова идти домой, а тот гуляет, с одного места на другое, куча компаний, женщины, кабаки. На третий день они заявились в какой-то театр и даже не пошли в зал, а остались в центре фойе, где стоял диванчик, вокруг которого во время антракта прогуливалась публика. Толпа пьяных художников разместилась на этом диване, и Лентулов стал нагибать дедушкину шею вниз к полу со словами: «Я научу тебя глазки строить дамам». Он заставлял дела пригибать голову и под неестественным углом смотреть на дам и, ко всему прочему, как бы непринужденно косить на них глазом. Видя глупое выражение лица деда, Лентулов заявил, что он совершенно бездарен в этом вопросе и решил показать, как это делается. Он – толстый, с усиками, пьяный, с маслеными глазками томно склонял голову на бочок и подмигивал проходящим дамам, от чего те отпрыгивали в испуге в стороны. После этого дедушке все же удалось его угомонить и вернуть его домой к жене и самому, наконец, вернуться домой после затяжного гулянья

Дедушка и Осмеркин

Одним из канонических образов дедушки, наряду с Чаплином, Орфеем, маленьким музыкантом, является король Лир. Образ короля Лира напрямую связан с его жизненным опытом, а также последними годами жизни Осмеркина. Для дедушки – это главный учитель, старший друг, воплощение его бубного-валетской молодости.

Однажды Осмеркина вызвали на партийное собрание, где его потребовали отречься от буржуазного искусства и объявить Сезанна вражеским художником. На что Осмеркин, уставший от гонений и собачьего обращения, ответил, что Сезанн – великий художник, а те, кто этого не понимает – дураки, хлопнул дверью и ушел. Это было воспринято, как поступок против партии, и Осмеркину вынесли приговор. Дедушка рассказывал, что было созвано общее собрание союза художников и одним из вопросов на повестке дня был разбор поступка Осмеркина, лишение его всех званий, изгнание из института, лишение права преподавания, в общем, полное отстранение. Спустя несколько дней, дедушка пришел в центральный дом работников искусств, где собралась вся художественная тусовка того времени. Все ходили, разговаривали и общались как обычно, но вот странность, посреди зала было пустое место – там стоял Осьмеркин и озирался. Он - звезда бала, тот, вокруг которого всегда было много людей, тот, кто пользовался уважением, кто был востребован, успешен, популярен… и вдруг один, а вокруг него - мертвая зона. Дедушка вошел в зал, на него посмотрел Осмеркин и крикнул во весь голос: «Моня, и ты против меня?». Надо сказать, что была ситуация между жизнью и смертью. Дед, конечно, хотел жить, но он не смог переступить через свою совесть, поэтому он, раскрыв объятья, пошел через весь зал, обнял Осмеркина и сказал: «Что вы? Я с вами!». Они весь вечер ходили вдвоем и, конечно же, после этого дед засветился окончательно. Потом было собрание, Осмеркина изгнали и он остался жить в Подмосковье, на мизерной пенсии. Через несколько лет, дед поехал его навещать. Осмеркин встречал деда на крыльце, и они решили немного прогуляться. Дед вспоминает, что там было одно очень живописное место – отвесный овраг, на дне которого располагалась деревня. Осмеркин остановился на краю этого оврага, над ним нависла огромная грозовая туча,  и казалось, будто он стоит на огромной горе на фоне грозового неба. Он поднял руки к небу и стал взывать: «Что же эти сволочи делают? Почему искусство превратилось в политику? Как они не понимают?!».  Дед посмотрел на него и понял, что вот он – настоящий король Лир, которого предали дети, его ученики, товарищи, все до единого, и он стоит и спрашивает у неба: «Почему? За что они так со мной поступили? Я ведь просто искал искусство!». Он не понимал логики происходящего. Дед так навсегда и запомнил его, возбужденным и вопиющим. Но была еще одна причина, по которой деду дорог король Лир. В то время был очень известный еврейский актер – Всеволод Мейерхольд, который играл роль короля Лира. И после того, как дед увидел в театре короля Лира Мейерхольда, он сказал, что этот король Лир и есть Осмеркин. Поэтому король Лир у дедушки часто изображен на фоне грозового неба, в позе Осмеркина, но с лицом Мейерхольда.

Дедушкины учителя

Любимый вопрос многих художников, искусствоведов и учеников, да и мой: «Дедушка, кто твои учителя? На кого ты ровняешься? К чьей школе себя причисляешь?». Он рассказывал, что учился у Машкова, Поповой, Осьмеркина, что ему нравится Сезанн. Но когда дедушке было уже за 80, он говорил: «Ерунда! Они все мальчишки! Я ведь теперь всё знаю, о чем они и понятия не имели! Чему они меня могут научить? Какой я их ученик? Они могли бы быть моими учениками!». Он иногда говорил, что он по-настоящему уважает несколько вещей: наскальную живопись во Франции, работы Тициана в старости и несколько последних работ Рембрандта. Про остальных он говорил, что видит детские ошибки, видит, что люди, увлекаются формой, сюжетом, пытаются делать картину. Перед смертью он не понимал необходимость что-то делать, а вот необходимость как-то поступить – он считал очень важным. Когда картина являлась поступком, оночень ценил тех, кто тоже осознавал это.

Допрос

 

Дедушка однажды рассказывал, почему его могли забрать в 37-ом году. Был у него такой товарищ – Вайсблат. Этот неугомонный еврей, работал вместе с дедушкой над оформлением города к празднику. И ни в чем этот Вайсблат замечен не был, пока однажды ночью, безмолвно и беспричинно его не забрали. Потом всех, кто был с ним дружен или знаком, таскали на лубянку на допросы. Дед рассказывал мне про свой поход на лубянку. Его вызвали, он приехал, зашел через парадный подъезд, его проводили в кабинет, где вдоль стен под углом была натянута ткань. Понятно, что из-за этой ткани за ходом допроса наблюдали люди. За столом сидел следователь, который начал расспрашивать деда, что говорил Вайсблат, знает ли он про организацию художников, про неподчинение советской власти и тому подобное. Дедушка юлил, вертел, хотел понять, в чем же обвиняется Вайсблат, и на его удивление, следователь по ошибке проболтался и рассказал, что, мол, он жаловался, что нельзя в наше время пейзажи писать, а можно только картины на военно-париотические темы и портреты со Сталиным. А Вайсблат не хочет писать Сталина, и не, потому что не хочет, просто потому что не умеет, потому что он - пейзажист. Когда дед это услышал, он понял, что нет тут никакой причины, поэтому ничего нельзя вообще говорить. Тогда он сказал, что Вайсблат ничего крамольного не говорил, что он честный коммунист, преданный сталинец, советский человек кристальной чистоты, каждое утро начинает с именем Сталина на губах и ложиться спать, желая ему спокойной ночи. Допрос длился четыре часа, следователь озверел, порвал все исписанные им бумаги, и в итоге написал маленькую строчку, что Фейгин заявляет, что ничего не было, Вайсблат кристально чистый коммунист и ничего против советской власти не имеет. Дед так боялся, что что-нибудь еще потом допишут к его показаниям, что поставил свою подпись, чуть ли не на тексте. Когда дед встал, он понял, что его ноги не держат – такое напряжение было, такой стресс. Он подумал, что дургие то наверняка Вайсблата оговорили, и его, деда, сейчас в одну камеру к Вайсблату кинут, а ведь у него семья и маленький ребенок.  Дедушку повели по потайной винтовой лестнице, он шел и чувствовал на своем затылке дыхание следователя и слышал стук его подошв. Пока его вели по лестнице, вся жизнь промелькнула у него перед глазами. Но, как ни странно, деда вывели через боковой выход и напутственно погрозили пальцем. В 1953 году Вайсблат вышел на свободу, правда, на этой свободе он пожил всего пол года. Он был болен и страдал от истощения. Он провел с 1937 по 1953 год в лагерях. Он выжил, чтобы выйти и умереть на свободе. После освобождения, он пришел к дедушке, они пили водку, Вайсблат рассказывал о лагере, плакал. Он говорил: «Моня, когда нас освобождали, нам дали прочитать наши дела. Ведь против меня все что-нибудь написали. Все оговорили - родственники, друзья, любовница, начальники. Все! Но в деле был одни чистый лист - твой. Моня, ты один! Один ничего не написал!»