Анна Квиринг: текст Наума Ваймана - с попыткой определения.

 

Иисус сказал им: "…Бедные всегда будут с вами, а я - не всегда" (Матфей, 26:11)

Комментарии к эссе о романе Уэльбека подвигли меня на попытку оформить некие, давно и бесхозно кочующие соображения о "левых и правых".

      В Израиле (и не только) это разделение, почти противостояние, носит весьма острый характер, в том числе и среди русскоязычной публики. Однако в этой среде у него есть своя специфика, связанная с некоторой путаницей в идеологических ориентирах. Помню, как еще давно, некий бывший советский интеллигент заметил мне по поводу выборов: как ты можешь голосовать за "черномазых"? В том смысле, что у "правых" очевиден националистический и религиозный уклон и их поддерживают в основном выходцы из восточных общин, с точки зрения местной интеллигенции – чернь, а по-русски быдло[1]. На что я ему запальчиво возразил: а как ты, борец с коммунизмом, можешь голосовать за левых?! Он ответил: интеллигенция – за левых, а я – интеллигент. Но большинство эмигрантов из России, в том числе интеллигенты, и в Штатах и в Германии голосуют за "правых", за местное  "быдло". Но в России "правые" – это как раз интеллигенция, причем либеральная. Неувязочка.

      Я и сам частенько себя ловил на смущающем противоречии: привычно сочувствую либералам  в России (наследникам советских диссидентов), но не выношу израильских  либералов, хотя получается, что там и там я за "правых". Может, национальный вопрос все путает? Здесь я еврейский националист, представитель "титульной нации", и национализм нацменьшинств (скажем, арабский) воспринимаю, как враждебный, а в России я, жидяра-нацмен, был вместе с либералами-диссидентами против квасного русского патриотизма.

Так получается, что "порнография – функция географии"? А как же с "убеждениями": национализм – это хорошо или плохо? Или все относительно: мой национализм – хорошо, чужой – плохо? И вообще, где левая сторона, где правая?

      Попробуем разобраться. Вообще-то в основе своей "левые" и в России, и на Западе – наследники "гниющих, разлагающихся марксистов", как пишет Уэльбек. Марксизм содержит в своей основе некую экономическую теорию и философскую модель исторического развития, но полагаю, что не она повела за собой массы. Чтобы подвигнуть людей на активные и рискованные общественные действия, нужно завоевать не умы людей, а сердца. У массового общественного движения должна быть мощная эмоциональная составляющая.

И во второй половине 19 века, когда и создавался марксизм, самым массовым и "увлекательным" общественным движением во всех странах был национализм. Это было время национальных движений и национальных революций. И марксизм должен был соотнести себя с этим движением: либо встать с ним рядом, даже возглавить его, либо повести с ним борьбу.

      В теории, марксизм занял по отношению к национализму резко отрицательную позицию, определив это движение, как буржуазное (национализм всегда "буржуазный", другого по Марксу не бывает, а интернационализм – пролетарский). Маркс начисто отрицал право на национальное самоопределение малых, а тем более еще не оформившихся народов, они должны были исчезнуть (возможно, что на эти взгляды повлияла проблема его собственной национальной идентичности: крещеный еврей, стремившийся к ассимиляции). Но в практической политике и идеологии, то есть тактически, отношение было двойственным. Национальному самосознанию крупных, тем более имперских наций, дозволялось существовать на первых порах и служить котлом для растворения малых народов, т. ск. первым этапом, ну а потом уже все должны были слиться в единое интернациональное море. Более того, в практической политике коммунисты и социалисты зачастую поддерживали так называемые "национально-освободительные движения", надеясь привлечь их на свою сторону, с дальнейшим переходом к социалистической революции. Так молодая Советская власть повсюду поддерживала национально-освободительные движения, и на территории бывшей Российской империи способствовала созданию национальных республик с определенной национально-культурной автономией. Соответственно советские коммунисты поддерживали, как один из основных международных законов, право наций на самоопределение. Эта политика продолжалась и после Второй мировой войны, в период образования множества новых национальных государств. И сегодня "антиколониализм" – существенная часть политики и идеологии "левых", активно поддерживающих борьбу малых, отсталых и угнетенных народов за независимость.   

      Отношение современных левых к национализму двойственно и "дома", на Западе: в национальном государстве политика власти национальна по определению, так что если левые борются с существующей властью, то они борются и против местного национализма, а если они у власти, то становятся порой еще большими патриотами, чем "буржуазные националисты ". В этом плане характерно их отношение к массовой нелегальной иммиграции в Европу: будучи в оппозиции к власти "правых", они готовы принимать и опекать иммигрантов, поскольку полагают, что это их будущий электорат, а если они у власти, как например, социалисты во Франции, то уже поговаривают об ограничении нелегального потока. Но, в общем и целом, идеологически, левые поддерживают нелегальную иммиграцию, поскольку националисты, т. е. "правые" – резко и однозначно против нее: иммиграция грозит размыть национальную и культурную идентичность, а левым на нее наплевать. Здесь все та же "путаница": правые, то есть "народ", быдло (в том числе и пролетариат) – против иммиграции, а левые, как правило – интеллигенты, за, а поскольку это иммиграция быдла, то получается, что они за "чужое" быдло, против собственного, готовы мобилизовать "чужое", чтобы опрокинуть свое, кровное. Логика борьбы… Что ж, и коммунисты в России в начале 19 века были "за поражение России в войне". Ну, а когда пришли к власти, бросились восстанавливать и расширять Империю…

      Правые в "национальном" вопросе честнее: они националисты всегда, при всех обстоятельствах, левые же готовы лицемерить ради захвата или удержания власти. И политический экстремизм некоторых националистических движений частично объясняется угрозой национальной идентичности со стороны левых.

      Отношение к национализму – важный аспект разделения на левых и правых, но, как мне кажется, не самый главный. Главная интенция левых движений, их "энергетический узел" в другом. Насколько я понял и почувствовал, читая разные тексты, уже начиная с середины 19 века у европейской интеллигенции можно отметить одно сквозное и мощное чувство: ненависть к буржуазии. Сквозное, поскольку до сих пор живо. И речь не о ненависти бедных к богатым: таковая, конечно, имеет место, и, надо полагать, обеспечивает движениям "против буржуев" массовость и политическую эффективность, но она не создает научных теорий и не возбуждает апокалипсических чаяний спасения, у "бедных" подход прост: отнять и поделить. Теорию, убеждающую, что такая экспроприация осчастливит все человечество, может создать только интеллигенция, и только она, вдохновенная этой теорией, может уверовать в "научно обоснованную" теорию спасения, и во имя этой веры организовать и повести за собой людей. И не случайно в истоке мессианских социалистических движений Европы середины 19 века стояла интеллигенция. Замечу только, что техническая интеллигенция в этих безобразиях замешана в меньшей степени, речь в основном об интеллигенции "творческой": писателях, художниках, философах. Даже социально встроенные и материально благополучные среди них все равно играли (и играют) в "богему", в отверженных. На самом деле не буржуазный мир отвергает их, а они его. Да и многие богачи, особенно среди знатных, ненавидели буржуазию, они-то уж точно не думали ничего "отнимать". Хотя их антипатия и была частично замешана на социальных инстинктах: буржуазия отняла у аристократии власть. Так или иначе, эмоциональный нерв ненависти к буржуазии – не в социальных устремлениях, хотя в практической борьбе их никак нельзя скидывать со счетов. Дело, как ни странно, не в социологии, а в метафизике.

      Думаю, что Бердяев в работе "О буржуазности и социализме" близок к разгадке: "Буржуа" видимое всегда предпочитает невидимому, этот мир – миру иному. В другом месте противостояние "буржуазности" он толкует как борьбу духа с материей. И ненависть к буржуазии по Бердяеву это бессилие духа преодолеть власть материи. Это уже совсем "горячо". Мне кажется, что ненависть к буржуазии родилась из восстания романтиков против рационализма. Многих людей "духа", прежде всего религиозных, пугает рационализм. Для религиозного человека мир – тайна, а рационалист ему говорит: ты мракобес, нет никаких тайн, есть только твое невежество. Мир – механизм: учись, познавай, владей. И этот рационалистический, позитивистский дух стал духом буржуазии. (Может поэтому техническая интеллигенция, поскольку связана с "механизмами", не так остро настроена против буржуазии?) В переводе на язык романтика: власть "буржуазии" – власть чисел, расчета, чистогана, ни тебе нравственности, ни тебе любви. Как пишет Бердяев:

Буржуазное царство есть царство количеств. Ему противостоит царство качеств. Дух буржуазный все строит на благополучии и удовлетворении. Дух же полярно ему противоположный…, должен тянуться к великой духовной дали.[2]

В социализм пошли романтики равенства: когда у всех все поровну, то и считаться нечем, осталось только "любить друг друга". И если ненависть к буржуазии – "отрицательный" нерв социалистических движений (полюс отрицательной энергии, отталкивания), то полюсом положительной энергии стала "любовь", да-да, все та же христианская любовь, и в этом социализм близок к христианству. И не случайно многие христиане, даже священники, тоскующие о "первоначальном христианстве" и "святой бедности", поддержали социалистические движения и даже организовали христианские социалистические партии.

      На самом деле (замечу на полях – нота Бене), коммунистические идеи отказа от имущества и равенства в бедности ради "чистоты" и "любви" – старый еврейский бред, и накануне апокалипсической войны Иерусалима с Римом две тысячи лет назад Земля Израиля кишмя кишела мессианскими коммунистическими сектами, христианство в то время было одной из них. 

      Так что корень всей этой проблематики, как мне видится, еще глубже: в разделении на социалистов и буржуев таится одно из "вечных" мировоззренческих противоречий между монизмом и дуализмом, между представлением о мире, как едином и нераздельном целом, и  как о разделенном на два: этот и "потусторонний", "иной", "духовный" (кавычки обозначают неопределенность всех этих названий). Можно сказать и так: разделение идет между принятием мира и его неприятием. То есть "буржуазность" – это принятие мира, рационализм, материализм, монизм, а социализм – его неприятие, дуализм, утопизм, волюнтаризм. Даст Бог, я при случае углублюсь в причины и следствия этого коренного разделения, а пока скажу в общем: те, кто не принимают мир, считают его миром страданий и несправедливости, либо уходят из него, либо живут надеждой и верой в иной, лучший, идеальный мир, либо хотят этот мир переделать. Верить в иной, лучший мир – это и есть дуализм. Мечта переделать этот мир в "лучший", "счастливый", "справедливый" – это и есть утопизм. А жажда переделать его по-своему – волюнтаризм.

      Могут возразить: у вас получается, что "левые" – дуалисты, утописты и волюнтаристы, чуть ли не идеалисты, но ведь именно марксизм, опираясь на научно-философские достижения своего времени, считал и считает себя материалистической философией! Мы же в школе еще учили работу Владимира Ильича "Три источника и три составные части марксизма", и там ясно сказано: немецкая классическая философия, английская (причем буржуазная!) политическая экономия и французский утопизм.

      Что ж, философы и экономисты до сих пор изучают Маркса, как основательного  и глубокого критика буржуазной социально-экономической системы (особенно его теорию отчуждения труда). Но одно дело – критиковать, другое – разрушать, и совсем уж другое – строить. В критическую (экономическую и философскую) часть учения Маркса углубляться не буду, допустим, даже, что она содержит интересные и верные идеи. Но ведь сам Маркс во главу угла ставил не критическую, а революционную и созидательную часть: "Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его", писал он в "Тезизах о Фейербахе", и это кредо выбито на его могильной плите. Маркс был философом "практикующим" – самый страшный вид интеллектуала, он стремился вызвать мировую революцию и жаждал ее возглавить. По темпераменту (кто-то скажет: еврейскому) он был Вождем и Учителем, а человеком движет не ум, а темперамент. Так что главными "мотивами" Маркса (как и Ленина, а во многом и Сталина) было неприятие мира (как несправедливого: эксплуатация человека человеком и т.д.) и жажда его переделать. Причем переделать быстро, сразу, в результате революции. То есть он был еще и апокалипсическим мечтателем. Каким он хотел видеть "новый" мир? Наверное, "счастливым". А людей – живущими в мире, братстве и любви. Одним словом – утопия.

      И если вернуться к нашим баранам, то главное, что "смущает" у левых, это их приверженность утопизму: все те же мессианские апокалипсические верования и фанатичная готовность ради счастья "всех людей" пожертвовать конкретными жизнями, своими и своих близких. При этом традиционные религии отвергаются, как мракобесие. Верить же в "любовь", "братство" и "счастье" (или ислам для экзотики, как у Уэльбека) – это за милую душу.

      Итак, нынешние западные левые это, прежде всего, прекраснодушные мечтатели о счастье, люди религиозные ("марксизм" – для маскировки). И в этом смысле они "страшные либералы", типа лозунга Красного мая 68-го "запретить запрещать". Потому что счастье, это когда все можно. В этом плане пересматривается и "борьба за права и свободы". Она уже не знает границ. "Право личности" становится священным и неограниченным. Робкие попытки напомнить о правах общества по отношению  к личности, поскольку она все-таки член общества, воспринимается в штыки, как фашизм. Это и есть западный либерализм или оголтелое левачество.

      В этой системе координат российские левые вовсе не либералы (для них коммунизм – это серьезно), а российские либералы – не правые. В их правой идеологии: свободный рынок, частное предпринимательство, законность, разделение властей и т.п. не хватает существенного компонента: национализма. Они его боятся: мол, разделяет людей. Тут звучат какие-то "левые" ноты (советская выучка?): побрататься и всех сделать счастливыми (А. Курпатов в статье "Генетическая болезнь либерализма" называет это "галлюцинаторными грезами о «Человеке Прекрасном»").  Может, и "свободный рынок" они любят не сам по себе, а как орудие разрушения коммунизма? В общем, что-то у российских "правых" не стыкуется. Вот и Курпатов не может понять, "как в стан либералов-гуманистов затесались либералы-рыночники". А про русский национализм – и вовсе ни слова. А это серьезная идеологическая недоработка и политическая ошибка: национализм – основа правого дела.

     

[1]  понятие, конечно, весьма условное

[2] Там же