Борис Цейтлин

Написанием этого текста немало я обязан Дмитрию Волченко.  Цитирую суждение, высказанное им в нашей с ним дискуссии за пределами «Сноба».

 "Вы говорите, что не хватит трактата адекватно выразить мысли, заключенные в стихотворении. А как Вы думаете, двух трактатов хватит? Существует ли конечное количество слов, которыми можно адекватно выразить то, что заключено в хороших стихах? Мое мнение - да." 

Возразить на него удобно мне на примере 66-го Шекспирова  сонета.

[poem]Tired with all these, for restful death I cry,//As to behold desert a beggar born, //And needy nothing trimm’d in jollity,//And purest faith unhappily forsworn,//And gilded honour shamefully misplac’d,//And maiden virtue rudely strumpeted,//And right perfection wrongfully disgrac’d,//And strength by limping sway disabled//And art made tongue-tied by authority,//And folly—doctor-like—controlling skill,//And simple truth miscall’d simplicity,//And captive good attending captain ill://Tir’d with all these, from these would I be gone,//Save that, to die, I leave my love alone.[/poem]

По силе воздействия ни один из знакомых мне переводов до оригинала не дотягивает. Почему оно так – мне стало понятно, когда я внимание обратил на грамматику.  Авторы переводов ее не только не воспроизводят, а вообще игнорируют. Но как раз в ней-то вся изюмина! 

Нетрудно заметить, что первые две строки и две последние образуют своего рода рамку – только там глаголы в активном залоге; во всех же остальных, т.е. в «начинке» сонета они в пассивном! 

Общая грамматическая схема там такова: добро злом побеждено. Из-за того же, что первое в позиции подлежащего, а второе – дополнения, расклад получается такой, что только добру присуща субъектность; зло же в сонете осмыслено как безличная сила вещей – то есть, рок.

Так оно в «начинке». Иное дело «рамка» сонета – только там,  повторю, залог у глаголов активный. Стало быть, в двух начальных стихах и двух конечных субъектность смысловая – в противоположность «внутренним» стихам – с грамматической совпадает. Притом совпадает не только потому, что выражена подлежащим. Куда важнее то, что сказывается она в этих стихах адекватно ее сути, т.е. самовыражением – ведь обозначается она там местоимением первого лица: I cry, would I, I leave.

Вся сила сонета именно в этом контрасте между роком и волящей субъектностью – притом находящейся не «на фоне» рока, а, наоборот, его обрамляющей.  Стало быть, the restful death I cry выражает  не столь желание to die, сколь бытие на границе мира, где царствует безличное (роковое) зло –   I из «нутра» этого мира уже ушел.

Речь у меня, однако, не о выразительности (говоря по-ученому, семантической емкости) сонета, а именно о его силе. Суть моего возражения Дмитрию как раз в том, что вторая не сводится к первой. Будь они тождественными, интерпретация сонета – пусть даже куда более глубокая в сравнении с моей – впечатляла бы не меньше, нежели он сам, так что его читать имело бы смысл только ради сверки с тем или иным толкованием.

Однако ведь порядок нормального (адекватного) общения со стихами в точности обратный: желание их осмыслить возникает (если вообще возникает) после и вследствие произведенного ими впечатления. Стало быть, последним читатель обязан чему-то большему, нежели понятое им по ходу или в результате чтения. Сила поэзии не понятностью «измеряется», а, наоборот, ее способностью меня, читателя, п(р)онять.

Грамматические ходы в Шекспировом сонете работают не на что иное, как на эту самую пронимательность. Благодаря им бытие человека на границе мира не вчуже мне представлено – нет, меня самого на ту границу они загоняют.  И вот способность на такое воздействие никакой пересказ и даже никакая интерпретация не может у них «позаимствовать».