Все записи
МОЙ ВЫБОР 09:49  /  9.02.19

3132просмотра

Кто убил Ф.П.Карамазова

+T -
Поделиться:

Статья Якова Учителя, впервые опубликованная в 1996 г. Статья вошла в сборник "Метапрообразы. Мотивы Розы Мира".За знакомство с автором благодарю Alexander Zhak и тропический Остров Сноб.

Незнакомец усмехнулся, вспомнив
фразу, сказанную одним его московским
приятелем: «Всё человечество делится
на три категории: на тех, кто читал
„Братьев Карамазовых“, на тех, кто ещё не читал,
и на тех, кто никогда не прочтёт».
«Есть ещё одна категория, — подумал незнакомец,
— те, кто видел „Братьев Карамазовых“ в кино…»
Е. Евтушенко. Ягодные места

Заявим сразу: Фёдора Павловича Карамазова убил его старший сын Дмитрий.

Освежим сюжет романа Достоевского для тех, кто подзабыл… В провинциальном русском городе (время действия — вскоре после отмены крепостного права) жил-был беспутный и распутный вдовый 55-летний помещик Фёдор Павлович Карамазов. Сын его от первой жены — 28-летний Дмитрий, взбалмошный отставной армейский капитан. Дмитрий в ссоре с отцом и агрессивно претендует на часть материнского наследства. Два сына от второго брака: 23-летний высокообразованный Иван и 20-летний Алёша. Иван гостит у отца и живёт в его доме. Алёша, религиозно одарённый и с детства высокоморальный, подвизается послушником в местном монастыре (прототип которого — Оптина Пустынь). Есть ещё четвёртый как бы брат — Смердяков. Сын юродивой, по слухам, плод её незаконной связи с Фёдором Павловичем. Смердяков служит в доме предполагаемого отца лакеем и поваром и пользуется безграничным доверием Фёдора Павловича. Фёдор Павлович и Дмитрий влюблены в местную красавицу из простых — Грушеньку и страшно ревнуют её друг к другу. В середине романа Фёдора Павловича находят дома мёртвым с проломленным черепом. Подозрение сразу падает на Дмитрия, неоднократно грозившего убить отца. Множество улик подтверждают его вину, и Дмитрия арестовывают и судят. Однако Иван получает от Смердякова признание в убийстве Фёдора Павловича. Смердяков якобы давно задумал это преступление и ждал лишь удобного случая, когда все подозрения сойдутся на Дмитрии. Разговор Ивана со Смердяковым происходит вечером накануне суда. А ночью Смердяков повесился. Суд присяжных не поверил рассказу Ивана и приговорил Дмитрия к двенадцати годам каторжных работ. Но автор и читатели не сомневаются, что приговор несправедлив и настоящий убийца — Смердяков.

Итак, стержень последнего романа Ф. М. Достоевского — отцеубийство. Этого никто не оспаривает. Совершить преступление должен был главный герой, каковым, безусловно, является Дмитрий Фёдорович. (Объявленный в «От автора» Алексей Фёдорович должен стать главным только во второй — ненаписанной — части дилогии. И к этому мы ещё вернёмся.)

Как же было дело? В крайнем возбуждении очутился Митя у отцовского дома.

«И старик чуть не вылез из окна… стараясь разглядеть в темноте… Митя смотрел сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему профиль старика, весь отвисший кадык его…» и т. д. «Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана…»

На этом в действии провал, обозначенный выразительным отточием. Разумеется, Митя сокрушил череп родителя. И в тексте романа почти ничто этому не противоречит. Сразу после отточия двусмысленные слова: «Бог, как сам Митя говорил потом [выделено Я. У.], сторожил меня тогда…» Далее происходит кровавый инцидент с Григорием. Старый слуга заметил бегущего Дмитрия, бросился в погоню и получил медным пестиком по голове. И как ни стремительно развивались события, но до момента, когда Митя «кинулся на забор, перепрыгнул в переулок и пустился бежать», прошло как минимум несколько минут. И всё это время, по версии Мити и Смердякова, Фёдор Павлович должен был оставаться живым и невредимым. Он ни в коем случае не мог замереть в молчании, а обязан был истошно вопить и звать на помощь.

История же, рассказанная Смердяковым, шита белыми нитками.

Смердякову просто незачем убивать Фёдора Павловича. С целью ограбления? При абсолютном доверии барина к сыну лакею практичнее было бы просто украсть пресловутые три тысячи рублей, не рискуя двадцатью годами каторги. Скорее, он себя оговорил, чтобы насолить Ивану и возвыситься над ним. Чего и добился. Это была цель его жизни, выполнив каковую, он повесился. Он взял на себя убийство, чтобы по воле автора оправдать подлинного убийцу.

Тему самооговора Достоевский уже поднимал в «Преступлении и наказании». Любопытно сравнить двух героев, принявших на себя чужую вину.

Вот Миколка, объявивший себя убийцей старухи-процентщицы: «Перво-наперво это ещё дитя несовершеннолетнее, и не то чтобы трус, а так, вроде художника какого-нибудь… Невинен и ко всему восприимчив. Сердце имеет, фантаст. Он и петь, он и плясать, он и сказки, говорят, так рассказывает, что из других мест сходятся слушать. И в школу ходить, и хохотать до упаду оттого, что пальчик покажут, и пьянствовать до бесчувствия, не то чтоб от разврата, а так, полосами, когда напоят, по-детски ещё. <…> …и сам он ещё недавно целых два года в деревне у некоего старца под духовным началом был. <…> Рвение имел, по ночам Богу молился, книги старинные „истинные“ читал и зачитывался. Петербург на него сильно подействовал, особенно женский пол, ну и вино».

А теперь Павел Фёдорович Смердяков: «Человек ещё молодой, всего лет двадцати четырёх, он был страшно нелюдим и молчалив. Не то чтобы дик или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был, напротив, надменен и как будто всех презирал. <…> Он и в Москве, как передавали потом, всё молчал; сама же Москва как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал о ней разве кое-что, на всё остальное и внимания не обратил. <…> Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал себя с ним степенно, почти недоступно. <…> Вот одним из таких созерцателей и был наверно и Смердяков, и наверно тоже копил впечатления свои с жадностью, почти сам ещё не зная зачем».

При сравнении этих потрясающе симметричных характеристик становится очевидным, что две полные противоположности где-то сойдутся. Они и подошли с разных сторон к одной точке — самооговору. Соответственно натурам и проделано: Миколка — эмоционально, при всём честном народе, а Смердяков — хладнокровно, одному Ивану.

Итак, Дмитрий должен был убить и убил. В романе нигде прямо от автора не говорится, что Дмитрий не убивал, а Смердяков убил. Убийство описывается только от лица подозреваемых, а единственный объективный свидетель Григорий обличает Дмитрия.

Ненадолго отвлечёмся от братьев Карамазовых и поговорим о высшем предназначении литературы.

Настоящая литература существует для того, чтобы в художественное пространство спроецировать важнейшие духовные проблемы нашего мира и разрешить их там. После чего эти проблемы будут решены в нашей реальности. По меньшей мере, появится такая возможность.

Одной из древнейших дошедших до нас книг является Библия, что в переводе с древнегреческого и означает «книга». Библия — это Священное Писание, и написано оно под диктовку Святого Духа. Но никто не отрицает, что писали её, хоть и под диктовку, простые люди, правда, литературно одарённые. Собственно, Библия — это совокупность всей существовавшей на тот момент и доступной иудейским книжникам литературы. Точнее, той литературы, которую они сочли достойной канонизации. Все религии, опирающиеся на Библию, разумеется, не считают её просто беллетристикой. А чем же тогда? Библия — это путь постижения Бога, путь очищения человека. Именно сам путь, а не пособие по его изучению. Конкретные события, вошедшие в Священное Писание, все эти войны и казни, свадьбы и рождения детей, строительства и путешествия и т. д. на самом деле описывают процессы, происходящие не в физическом пространстве, а в потустороннем, божественном мире.

Есть основания полагать, что вся великая мировая художественная литература столь же богодухновенна. Почти все великие писатели признавали, что они лишь проводники, а не авторы. Вспомним легенды о музах и даймонах. Да и что такое вдохновение, как не дыхание божества? Не пора ли включить в священный канон всю великую художественную литературу? «Илиаду» и «Одиссею», «Божественную комедию» и «Дон Кихота», «Гамлета» и «Фауста», «Евгения Онегина» и «Мёртвые души», «Войну и мир» и «Преступление и наказание» давно следовало канонизировать. Да и «Робинзон Крузо», «Три мушкетёра», «Двенадцать стульев» и «Мастер и Маргарита» не будут лишними в этом ряду.

Достоевский взвалил на себя самую тяжёлую часть задачи, решаемой богодухновенной литературой, — предельно низвести героя на самое дно, сохранив его бессмертную душу для последующего очищения и преображения.

Даниил Андреев в «Розе Мира» пишет о Достоевском: «…главная особенность его миссии: в просветлении духовным анализом самых тёмных и жутких слоев психики»; «…возникает уверенность, что чем глубже спускались эти одержимые соблазном души, чем ниже были круги, ими [героями Достоевского. — Я. У.] пройдённые, о п ы т н о [разрядка Д. А.], тем выше будет их подъём, тем грандиознее опыт, тем шире объём их будущей личности и тем более великой их далёкая запредельная судьба».

Рекорда в опускании героя в бездну Фёдор Михайлович достиг в «Преступлении и наказании» (полагаю, это мировой рекорд). Некто с целью ограбления, вполне осознанно, хладнокровно убивает топором противную старуху. Этого мало — он ещё раскалывает череп почти святой юродивой Лизавете. И что потом? Симпатии автора и, я уверен, всех читателей на стороне этого крокодила. Фантастика! Но грандиозная задача была выполнена полностью. Раскольников осознал, раскаялся, почти очистился и уже стоял на пороге преображения.

Противная старуха и случайная Лизавета не удовлетворили Достоевского. Да и Раскольников — безусловный интеллигент (образованец), а таких великие русские писатели (Достоевский, Толстой, Солженицын) на дух не переносят. Надо ставить более серьёзную задачу, хотя, казалось бы, дальше некуда. Но это для кого угодно, только не для Достоевского. Размах гения! На свет появляется Дмитрий Фёдорович Карамазов. Туповатый, невежественный солдафон, пьяница, «сладострастник» и хулиган. Как же можно превзойти Раскольникова? Надо проломить голову медным пестиком родному отцу и, для закрепления успеха, старику слуге, в своё время бескорыстно заменявшему ему родителей. После этих выдающихся деяний не «бледным ангелом» ходить и рефлексировать, как Раскольников, но пропьянствовать всю ночь в душевном подъёме и даже между делом в картишки перекинуться. Залюбуешься! И вот тут, наконец, Фёдор Михайлович притормозил и оглянулся. Но не оттого, что испугался собственного размаха. Нет, просто по ходу дела Достоевский беззаветно влюбился в своего героя и решил выручить Митю. И начал корректировать жестокий эксперимент. Сначала отменил убийство отца (Дмитрием), а затем воскресил Григория.

Роман был задуман как отцеубийство — 1-я часть (Дмитрий) — и цареубийство — 2-я часть (Алёша).

«Он хотел провести его через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили…» Таково известное свидетельство А. С. Суворина (в его дневнике) о намерении Достоевского продолжить «Братьев Карамазовых». «Он» — это «тишайший» Алёша, казалось бы, само воплощение нормы среди «ненормальных», обладатель счастливой психологической организации.

«…То, что должен был совершить Алёша, с точки зрения государства являлось прямым покушением на само государство: это была бы тягчайшая, не заслуживающая ни малейшего снисхождения вина. Вина, требующая предельной кары. Но, как мы уже говорили, даже такое преступление не могло бы коренным образом изменить отношения к главному герою „Братьев Карамазовых“. Так же как убийство Раскольниковым старухи-процентщицы не лишает его окончательно ни авторских, ни читательских симпатий».

Чем гениальнее писатель и чем значительнее произведение, тем менее поведение героев зависит от произвола автора. Изменить уже назревшую, сложившуюся ситуацию в романе может быть не легче, чем в жизни. Однако дорогой ценой можно. И автор в этом случае несёт ответственность перед Господом, как нарушитель воли Божьей. Последствия такого нарушения проявляются в трёх плоскостях:

— в романе;

— в жизни автора;

— в посмертии автора.

Оправдание Дмитрия (автором) привело к невыполнению главной задачи романа —

глубочайшему падению главного героя, последующим страданиям, мукам совести, раскаянию и преображению. Дмитрий Карамазов должен был уподобиться великим раскаявшимся грешникам, которые так угодны Господу (блудный сын, разбойник на кресте, Мария Египетская и множество других).

К каким же последствиям в сюжете привело желание автора увести любимого героя от ответственности? Во-первых, пришлось подставить под медный пестик несчастного Григория. Зачем это понадобилось? Дело в том, что бурные события в Мокром являются кульминацией романа. Но без предшествующего убийства все эти страсти теряют смысл. Необходимы Митины угрызения совести и крики про старика и кровь. Причём проломить голову отцу не до конца как-то неудобно (драматургически — хотя бы потому, что это уже было в первой части романа), а статисту-слуге — «сойдёт». Таким образом, первым грехом Фёдора Михайловича стал поверженный Григорий. Далее пришлось засунуть в петлю Смердякова. Ведь Иван, без сомнения, вытащил бы его на суд, а там уж самооговор лакея разъяснился бы. Всё это привело к тяжёлой болезни Ивана вследствие очевидной его вины в смерти отца в случае убийства последнего Смердяковым.

Последствия в жизни были просто катастрофическими. Если Дмитрий невиновен, то роман теряет смысл. Это раз. Теряет смысл и вторая часть романа: без предшествовавшего отцеубийства главным героем как-то уходит из-под ног Алёши почва для цареубийства (опять же драматургически это будет не очень обоснованно). Но Достоевский всё равно взялся бы за вторую часть. Писать её, не разоблачив Дмитрия, было невозможно. Что же делать? Господь разрешил это противоречие, забрав Достоевского к себе. Следовательно, безвременная кончина величайшего романиста всех времён и народов явилась результатом беззаветной любви к охламону Митьке Карамазову!

Но это еще не всё. Я позволю себе высказать гипотезу, на которой не буду настаивать. Прошу выслушать меня непредвзято.

Все сюжетные узлы романа были реально завязаны в инфрафизических слоях (можно называть эти области потусторонним, тонким, астральным, ментальным и т. п. миром). И процесс там пошёл. Если бы Фёдор Михайлович написал роман, как было задумано, то, может быть, в тонких же мирах всё и разрешилось бы. Но этого не произошло и напряжение зашкалило: через месяц после смерти Достоевского энергия выплеснулась бомбой народовольцев, взорвав царя-освободителя. Как говаривал герой Булгакова: «Вот до чего эти трамваи доводят!»

В «Преступлении и наказании» очень важная человеческая проблема была решена. Грубо говоря, проблема состояла в следующем: можно ли убивать противных и богатых старушек, чтобы потом на их деньги «творить добро»? Достоевский убедительно доказал, что нельзя. Для этого ему пришлось измучить несчастного Раскольникова, но цель была достигнута. С той поры благородные студенты не бегают с топорами за богатыми старушками. А, уверяю вас, если бы не Фёдор Михайлович, то крушили бы старушечьи черепа до сих пор. Суть дела не в том, что теперь мы знаем, что это плохо. Знали и без Достоевского. Просто в том, ином мире реальный инфрафизический Раскольников убил столь же реальную инфрафизическую Алёну Ивановну. А запланированного результата не достиг, потерпев жизненный и идейный крах. Этот факт стал достоянием всего человечества, включая и тех, кто не только не читал «Преступления и наказания», но и не слыхал о Достоевском.

На повестку дня был вынесен следующий вопрос. Сформулируем его столь же примитивно: можно ли убивать православного царя, чтобы тем самым осчастливить человечество? Решить эту задачу можно было экспериментально в описанном пространстве идей, в потустороннем мире литературных героев. Достоевский с задачей не справился. Пришлось Желябову и Перовской ставить этот эксперимент в физическом пространстве.

В уже цитировавшейся «Розе Мира» Даниила Андреева утверждается существование пространства метапрообразов героев произведений мирового искусства. То есть где-то в параллельном, но вполне реальном мире живут и самостоятельно действуют Андрей Болконский и Чичиков, Фауст и Гамлет, Татьяна Ларина и Сольвейг и т. д. Образы героев уловлены авторами, и они существуют не только на бумаге, но и в некоем реальном пространстве, в котором в дальнейшем ведут себя независимо от воли автора произведения. Это относится лишь к персонажам выдающихся творений. Само собой, этот удивительный мир стал прибежищем для множества героев Достоевского. Дадим слово Д. Андрееву:

«Многим и очень многим гениям искусства приходится в своём посмертии помогать прообразам их героев в их восхождении. Достоевский потратил громадное количество времени и сил на поднимание своих метапрообразов, так как самоубийство Ставрогина и Свидригайлова [о самоубийстве Смердякова не упоминается! — Я. У.], творчески и метамагически продиктованное им, сбросило пра-Ставрогина и пра-Свидригайлова в Урм. К настоящему моменту все герои Достоевского уже подняты им: Свидригайлов в Картиалу, Иван Карамазов и Смердяков достигли Магирна — одного из миров Высокого Долженствования. Там же находятся Собакевич, Чичиков и другие герои Гоголя, Пьер Безухов, Андрей Болконский, княжна Марья и с большими усилиями поднятая Толстым из Урма Наташа Ростова. Гётевская Маргарита пребывает уже в одном из высших слоев Шаданакара, а Дон Кихот давно уже вступил в Синклит Мира, куда вскоре вступит и Фауст».

Разъяснение терминов «Урм», «Картиала», «Магирн», «Синклит Мира» и пр. смотрите в «Розе Мира». В общих чертах это что-то вроде кругов Ада и небес Рая, которые земные и неземные существа проходят после смерти в зависимости от своих грехов и добродетелей. Из приведённой цитаты ясно, что Смердяков занимает там позицию не хуже Ивана Карамазова и явно лучшую, чем Свидригайлов. Отсюда можно заключить, что своего предполагаемого отца он не убивал и самоубийство не вменено ему в грех. Заподозрить Даниила Андреева в намерении обелить Смердякова невозможно. Тем показательнее его свидетельство. Отметим отсутствие упоминания в цитате об Алёше и Дмитрии Карамазовых. Похоже, они находятся в Аду пониже Ставрогина и Свидригайлова, не говоря уже о Смердякове и Иване.

Дмитрий, расплачивающийся за несостоявшееся отцеубийство, а Алёша — за несостоявшееся цареубийство, завязали такой кармический узел, который многострадальная Россия не распутала до сих пор. Речь идёт о литературных отцеубийстве и цареубийстве. Долг литературного героя — совершить написанное ему на роду преступление. Тогда в реальной жизни преступления можно будет избежать. Позволю себе предположить, что английская революция ХVII века была менее кровавой, чем французская XVIII века, так как в Англии был Шекспир, а во Франции всего лишь Мольер.

Любопытно проследить: в какой же момент по ходу романа вызрела Митина невиновность в отцеубийстве? В предварительном следствии в Мокром участвует множество персонажей — правоохранителей и свидетелей. Ни у кого нет сомнений в виновности Мити. По окончании всех допросов Дмитрий страстно обращается к Грушеньке: «…верь Богу и мне: в крови убитого вчера отца моего я неповинен!» Грушенька сразу и безоговорочно ему поверила. Похоже, в этот момент впервые поверили и читатели. После этих драматических событий «…Митя был спокоен и даже имел совсем приободрившийся вид, но лишь на минуту. Всё какое-то странное физическое бессилие одолевало его… <…> Приснился ему какой-то странный сон, как-то совсем не к месту и не ко времени. <…> …избы чёрные-пречёрные… много баб… всё худые, испитые, какие-то коричневые у них лица. Вот особенно одна… костлявая… а на руках у неё плачет ребёночек… и ручки протягивает, голенькие, с кулачонками, от холоду совсем какие-то сизые». «…Почему бедно дитё, почему голая степь… почему они почернели так от чёрной беды?» — вопрошает Митя.

Почему бедно дитё? Один из важнейших символов. Да потому бедно, что именно в этот момент (написания романа) Достоевский решил простить Митю. Если бы Дмитрий донёс свой крест, дитё не было бы бедно.

Примерно с этого момента герой пребывает в радостном настроении уже до конца романа. Почему же? Грушенька полюбила? Да никогда в жизни! Любому ясно (и даже недалёкому Мите), что она как полюбит, так и разлюбит. И ревновать теперь он может сильнее прежнего. А дело в том, что всю первую часть романа Митя был подавлен, предчувствуя свой крест. Каковой предчувствовали все начиная с Зосимы. На протяжении первой половины романа Митя знал, что убьёт отца. А в Мокром до отъезда с приставом уже знал, что убил, но как-то неуверенно, надеясь в горячечном тумане, что это был страшный сон. Причём в сне этом всё путалось: то ли убил отца, то ли нет. А может, и отца, и Григория? А может, одного Григория? И вот тут при переборе вариантов затеплилась мыслишка: а вдруг вообще никого? Дай, Господи, чтобы это был только сон! Но для литературного героя творец и господь — автор. Так что мольбы Дмитрий Фёдорович возносил Фёдору Михайловичу. И последний внял. Здесь и мелькнуло, казалось бы, не имеющее отношения к делу видение с дитём. Настолько оно ни к селу ни к городу, что сразу ясно — это столь же важно, как и явление великого инквизитора в скотопригоньевском трактире. Над дитём тяготеет карма русского народа.

Дитё бедно потому, что Дмитрий не убил отца и Алёша не убил царя в романе (!). И поэтому Желябов (реальный концентрат раскольниковых, ставрогиных и иванов карамазовых) и Софья Перовская (она же Настасья Филипповна и Аглая, Екатерина Ивановна и Грушенька) взорвали Александра II на канаве. Напомню, что на другом конце канавы Родион Романович убил старуху и честно принял свой крест. Очень верно одна главка труда И. Волгина называется «Алёна Ивановна и русский царь». Оба эти несопоставимые убийства связаны между собой крепче, чем… не знаю даже, с чем и сравнить.

Достоевский взвалил на себя самую грандиозную задачу, стоящую перед смертными. Он разрешал человека от греха. Суть первородного греха — восстание человека против Бога. Собственно, любой грех — это восстание против Бога, но чаще косвенно. А у Достоевского герои сплошь и рядом восстают непосредственно. В жизни разрешить человека от греха — дело Христа. А вот в литературном пространстве это под силу немногим титанам человечества. Достоевский не последний среди них. Он взялся за решение проблемы грядущих революционных потрясений. И до поры до времени успешно справлялся с ней. В частности, появление романа «Бесы» притормозило, а то и устранило гнусную «нечаевщину». Но из-за спины «нечаевщины» выползла более духовная и фанатичная «желябовщина». Принялся Достоевский развязывать и этот узел. Всё шло хорошо. Для разбега было необходимо отцеубийство. Оно свершилось. Тут-то и споткнулся Фёдор Михайлович. А колесо-то уже раскрутилось.

Совершив ошибку, оступившись, Достоевский как бы подорвал защитные механизмы. А чёрные силы не дремлют. Кровь хлынула горлом. Самые грандиозные в ХIХ веке похороны. Почувствовала Россия, какого богатыря потеряла… А через месяц — взрыв на Екатерининском канале. Только Достоевский и мог предотвратить.

Рассмотрим два сослагательных варианта.

1. Если бы Достоевский довёл «Братьев Карамазовых» до задуманного конца. — Скорее всего, либеральное царствование успешно продолжалось бы. Народовольцы разочаровались бы в своих идеях и раскаялись, как Лев Тихомиров. В процветающей, богатой и мирной России до сих пор была бы конституционная монархия, как в Великобритании, а жизнь ещё слаще.

2. Если Фёдор Михайлович вообще не брался бы за «Братьев Карамазовых». — Процесс стал бы вялотекущим. Народовольцы не раскаялись бы. Но их обезвредили бы. Так или иначе болезнь была бы облегчена. Эволюция замедлилась бы, может, даже слишком…

Однако произошло то, что произошло, и это было самое худшее…

1996

Комментировать Всего 23 комментария

Меня прежде всего заинтересовала возможность реализации каких-то метасюжетов в некоем пространстве символического (с конкретным описанием пространства "Розы Мира" я плохо знакома, честно скажу).

Получается некий аналог "эксперимента" - невозможного в гуманитаристике; в реальности "гуманитарные эксперименты", связанные с распространением новых учений или новых принципов организации общества, часто оборачиваются гуманитарной катастрофой. Хотелось бы "прожить" эти сюжеты "виртуально" и избежать катастроф в реальности.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

" Если бы Достоевский довёл «Братьев Карамазовых» до задуманного конца. — Скорее всего, либеральное царствование успешно продолжалось бы. Народовольцы разочаровались бы в своих идеях и раскаялись, как Лев Тихомиров. В процветающей, богатой и мирной России до сих пор была бы конституционная монархия, как в Великобритании, а жизнь ещё слаще." 

- картины этой "процветающей, богатой и мирной России" ФМД живописует в "Дневнике писателя", особенно в эпизодах, посвященных новому судопроизводству. Там криминальная хроника почище НТВ.

Движущий мотив революционеров - вовсе не "осчастливить человечество", напротив: "Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала..." - не стремление осчастливить, а желание избавить от страданий, порой невыносимых для человека. Можно ли "раскаяться" в своем желании - точнее, в потребности - бороться со злом? Стать равнодушным к чужому страданию?

Алёша действительно задуман как "революционер": он говорит "Расстрелять!" в ответ на вопрос Ивана, что делать с помещиком-садистом. Вопрос этот вряд ли допускает иное разрешение в рамках человеческой этики... но если Алеша сохранил бы свою религиозность и развил её, он мог бы найти иной ответ.

Но предположим, что потенциальные цареубийцы действительно раскаялись бы - очарованные магией Достоевского, забыли бы о многочисленных казнях своих реальных товарищей, успевших совершить покушения или только задумавших этот грех, но остановленных, перехваченных на полпути.Предположим, государь император Александр II прожил ещё 20 лет, упокоившись на девятом десятке лет жизни, пережил бы сына - не успевшего стать Александром III и умершего в 1894. Бразды правления перешли бы непосредственно к его внуку - Николаю II.

Но куда бы делась мировая война? - по всеобщему убеждению, именно она была одной из важнейших причин революции. "Боевой энтузиазм" ФМД явлен в том же "Дневнике писателя": "НЕ ВСЕГДА ВОЙНА БИЧ, ИНОГДА И СПАСЕНИЕ". "Мирная Россия", увы, была технически невозможна. А ввязавшись в войну, получили бы всё то же, что и получили.

"В «Преступлении и наказании» очень важная человеческая проблема была решена. Грубо говоря, проблема состояла в следующем: можно ли убивать противных и богатых старушек, чтобы потом на их деньги «творить добро»? Достоевский убедительно доказал, что нельзя. Для этого ему пришлось измучить несчастного Раскольникова, но цель была достигнута. С той поры благородные студенты не бегают с топорами за богатыми старушками. А, уверяю вас, если бы не Фёдор Михайлович, то крушили бы старушечьи черепа до сих пор. Суть дела не в том, что теперь мы знаем, что это плохо. Знали и без Достоевского. Просто в том, ином мире реальный инфрафизический Раскольников убил столь же реальную инфрафизическую Алёну Ивановну. А запланированного результата не достиг, потерпев жизненный и идейный крах. Этот факт стал достоянием всего человечества, включая и тех, кто не только не читал «Преступления и наказания», но и не слыхал о Достоевском. "

- это замечательное рассуждение. А почему бы не предположить, что сама идея "убить богатую старушку с благородными целями" зародилась в мозгу Достоевского, там же была доведена до абсурда и благополучно умерла, попутно ужаснув весь цивилизованный мир безднами, открывающимися в [русской] душе?

Но это уже немножко риторический вопрос. Каков был бы мир, в котором не было "Преступления и наказания"? -у нас нет возможности это узнать.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Боже мой, Аня, какой текст! У меня аж ком в горле встал от восхищения и удовольствия - спасибо Вам громадное! Прочла всего раз - и убегаю... но обязательно вернусь.

p.s. Ну... разродились так разродились - сколь давно Вы ничего не публиковали здесь. Вот теперь уж точно с возвращением! 

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Спасибо, дорогая Анечка :) Возвращайтесь! :)

Да, я вернулась в привычной роли "почтальона" - с "внешним" автором :) Но его статья мне очень понравилась - близка к "нашим" темам, нетривиальна, и легко читается, хоть и длинновата.

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Вот ведь, дорогая Анна, Вы какая! Модератор, протежируете умных авторов в Сноб. А сами в тени сидели. А тут выдаете такое, да ещё и с комментариями. И на фоне предложения публике убить во младенчестве АГ:). Ну, а если по существу, то  статья 1996 года. Ей больше 20 лет. В искусстве сдвинулся пласт - ушла как бы в небытие  литература социалистического реализма. Мало чего оставила после себя. А там творили десятки тысяч писателей, если не сотни. По числу графоманов СССР превосходил тогда все страны вместе взятые. Ну, а что осталось -то? Вопросы. Например такой: прав ли Яков Учитель, утверждая,:  " чем ниже опуститься, тем выше подняться"? И другой его постулат. Вот этот:" Настоящая литература существует для того, чтобы в художественное пространство спроецировать важнейшие духовные проблемы нашего мира и разрешить их там. После чего эти проблемы будут решены в нашей реальности. По меньшей мере, появится такая возможность." Ни то, ни другое, как мне кажется, в принципе нельзя принять как базу в рассуждениях  о литературе. Литературу   нельзя уличать в какой-либо  серьёзной связи с реальностью. Разве что в деталях. То, что есть в настоящей литературе - это искусство, а жизнь -это другое,  совсем другое. И литература вовсе не отражает жизнь, а творит своё. Иначе это то, что было в литературе соцреализма...Но спасибо Вам, дорогая Анна. Опять  повод тащить Сноб к высотам, а не к дискуссиям о "лифчиках":). Хотя  знаю, Вы  в разы терпимее меня. Не вздумайте чваниться  - это не трудно:)))

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Да, дорогой Эдуард, вопросы...))) Но, пожалуй, некоторые вопросы не столько для спора, сколько для констатации различий в... может быть, не во "взглядах", скорее в "чувствах", "впечатлениях".

Например: возможно ли сформулировать строгие критерии, по которым отличать "писателя" от "графомана"? Верно ли, что "литература социалистического реализма" "ушла в небытие", или только "как бы ушла"? :) И к какому жанру отнести посты пишущих блогеров, порой весьма талантливых? - "текстоцентричные" соцсети вроде ЖЖ и "литературные" публикационные серверы как бы вполне заменяют сегодня Союз Писателей (кстати, он тоже ещё жив)...

Но это "легкие" вопросы, остальные намного серьезнее. (может быть, автор ответит...)

(А у меня эта публикация давно "лежит" - просто раньше не было возможности подготовить и поставить... после рассуждений об "убийстве младенца" - так уж получилось... сегодня годовщина смерти Достоевского, пусть не "круглая".)

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Так у него, насколько я понял, речь не об отражении - наоборот, о том, что "жизнь" идет на поводу литературы. Мысль, кстати, не новая, первым ее высказал О.Вайлд (название текста забыл).

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Если Фёдор Михайлович вообще не брался бы за «Братьев Карамазовых». — Процесс стал бы вялотекущим.

Точно, все беды в России от писателей! Это еще Розанов заметил.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Анна Квиринг

Ну как же, ведь могла быть и польза: если бы он написал "как полагалось", то в реальности не случилось бы цареубийства (и, может быть, даже революции...)

Вот я только сомневаюсь, что получилось бы привести Алёшу к "покаянию", как Раскольникова. Как бы не вышла у него "апология" вместо "разоблачения"... может, потому и "не удалось", что реальность сопротивлялась такому изменению. Даже ценой смерти автора.

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

------ от Якова Учителя: ------

К Вашему комментарию "Вот я только сомневаюсь, что получилось бы привести Алёшу к "покаянию", как Раскольникова. Как бы не вышла у него "апология" вместо "разоблачения"... может, потому и "не удалось", что реальность сопротивлялась такому изменению. Даже ценой смерти автора."

Суть не в покаянии героя (как мне кажется). Покаяние не обязательно. Автор должен выявить идейный крах героя. Что в случае Раскольникова было сделано безукоризненно. А как раз его покаяние не очень убедительно.

Т.е. Алеша мог и не раскаяться и гордо взойти на эшафот, как Софья Перовская. Но было бы очевидно, что цареубийство ошибочный путь.

(Мои слова "Автор должен" - надо понимать условно. Автор никому ничего не должен. У гения всё получится само-собой. Только не надо идти против Божественной воли. Т.е. если Сверху сказано, что Митя убил - значит убил. И нефиг валить на Смердякова )))

было бы очевидно, что цареубийство ошибочный путь

----- мой ответ Якову Учителю: -----

Сложность для начала в том, что цареубийство не вполне путь, а эпизод в войне - ведущейся самодержавием против собственного народа во имя удержания власти. (чисто грамматически хотела сформулировать тезис "о войне" в прошедшем времени, но нмв уместнее в настоящем). Ведь и сам Достоевский был казнен - хотя и остался жив, но не всем так повезло.

Та же Софья Перовская в юности - в двадцать лет! - была заключена в Петропавловскую крепость - когда ещё не помышляла ни о каких цареубийствах, просто работала в школе, занималась просвещением. Затем работает в больнице, одновременно учится. И только после того, как была арестована и отправлена в ссылку - по дороге убегает, переходит на нелегальное положение, и после раскола "Земли и воли" оказывается в террористической "Народной воле". Можно сказать, что царь своими руками "воспитал" свою будущую убийцу - цареубийцу из обычной девочки...

Какими "художественными средствами" можно было бы показать, что, например, путь Перовской, фактически заданный ей, на самом деле "ошибочен"? - и смог бы это сделать тот, кто был почти расстрелян на Семеновском плацу?

Дорогая Аня, спасибо за этот пост - прямо-таки постище)) Тема огромная, поэтому - пара кратких замечаний.

Первое: "Братья Карамазовы" - во многом ответ Достоевского европейской традиции романа об "отцеубийстве", начиная с "Царя Эдипа", "Гамлета" и проч., на что обратил внимание еще Фрейд. Но интересный вопрос следующий: в чем специфика версии Достоевского от его предшественников? Мой ответ такой: в отличие от Софокла или Шекспира, наш писатель выводит на сцену преступления и покаяния "третьего" персонажа (кроме преступника и жертвы) - Бога, который у него всегда разрешает конфликт. Потому что простить или не простить у Достоевского может только он, и все внутренние мучения, сомнения, поиски и т.п. героев, того же Дмитрия К. или Раскольникова, это всегда диалог не с собой, а именно с высшим судьей. У Софокла и Шекспира персонажи в этом смысле остаются одинокими.

Второе: роман "БК" построен (и это, кажется, пропустили литературоведы), как рассказ Акутагавы "Расёмон" - мы узнаем об одноми том же событии с точки зрения разных персонажей (подозреваемых преступников). Для русской литературы это был интересный ход, учитывая, что роман вышел задолго до рассказа Акутагавы. Детективный сюжет "БК" построен таким образом, что следователем в романе опять же становится Бог, а читателю отведено место соглядатая, точнее - слушателя проповеди. Потому что все эти романы Достоевского ("БК", "ПН") есть детективные проповеди, или учебники, если хотите, о том, что такое высшая справедливость. Этот вопрос был самым важныя для писателя.

Что касается "низвержения" человека, о котором упоминается в тексте, то это называется "кеносисом", теория которого была хорошо разработана в христологической литературе, начинася с ап. Павла. Вкратце, чтобы подняться к Богу, необходимо опуститься как можно ниже на тварное дно.    

В тексте есть ошибка: "Библия — это Священное Писание, и написано оно под диктовку Святого Духа. Но никто не отрицает, что писали её, хоть и под диктовку, простые люди, правда, литературно одарённые..." — это не так. Если речь идет о Ветхом Завете (да и Новом тоже), то его не писали "под диктовку Святого Духа простые люди". Работа над составленинем этого памятника продолжалась столетиями, и в ней принимали участие самые образованные люди того времени. Считается, что примерно к 5 в. до н. работа была в целом завершена, за исключением каких-то более поздних вставок, как, например, в книге Даниила.

Другое дело, что авторы Библии были глубоко верующими людьми и воспринимали свои сочинения как тексты, "данные" им Богом. Но в этом смысле любое великое произведение таково, и поэтому его вполне можно включать в Канон.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Анна Квиринг

Дорогой Аркадий, спасибо, замечательный комментарий! Даже не с чем поспорить))

Разве что уточнить: "Потому что все эти романы Достоевского ("БК", "ПН") есть детективные проповеди, или учебники, если хотите, о том, что такое высшая справедливость. Этот вопрос был самым важным для писателя." - но что же такое "высшая справедливость"? Как это узнать? Внимательно читать (написанную) проповедь? - но кто мешает нам трактовать её "на свой лад", противоположно авторскому замыслу (если предполагать авторский замысел, исходя из того, что нам известно о его взглядах).

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Что такое высшая справедливость не знал и Достоевский, но из чтения его романов можно сделать вывод (вероятно, не бесспорный), что он оставлял решение о том, что это - Богу. То есть что и как он решит, тем и будет "высшая справедливость".

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff, Анна Квиринг

Ну, раз не с чем поспорить, уточню мою позицию, которую оспаривает  Ваш протэжэ Б.Цейтлин:), дорогая Анна. Сравнения, параллели, сопоставления  между литературой и жизнью  и у Учителя  на самом деле проскальзывают. Вот тут, например: "Изменить уже назревшую, сложившуюся ситуацию в романе может быть не легче, чем в жизни."... Ещё раз, литература соцреализма  отражала жизнь, обслуживала её в той же мере, как и служила примером героям той эпохи... Впрочем, тут повод покаяться:)  Якову  Учителю. Пускай опровергает меня...

Ну,и о высшей справедливости, о которой упомянул Аркадий:). По другому высшему поводу, но всё же:). Нам  с Вами приходится вести разговор из засады:). Что-то всё-таки не так на  Сноба, если материалы, вызывающие  серьёзный разговор, слетают с титула... Но я уверен, новая команда  придумает ещё какую-нибудь рубрику для таких случаев, сократив  число картинок...

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

"литература соцреализма  отражала жизнь, обслуживала её в той же мере, как и служила примером героям той эпохи"

- кажется, это классический вопрос о курице и яйце? :)

А "разговор из засады" мы с Вами ведём потому, что нас не пускает в топ о.Всеволод Чаплин. Видимо, его текст пользуется неким высоким покровительством... (не имею в виду ДР, если что :) )

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

О, только хотел подтвердить: это не ДР, а Божья воля, что  пост о. Всеволода Чаплина  там, где он и должен быть:)! Ан, нет, слетел... Ладно, это я так, от скуки. Оставим разговоры о топе истинным гурманам с непомерно и незаслуженно раздутым авторским эго... Мы с Вами, дорогая Анна, о высоком, о литературе печёмся...;)). Тем и живы:)...

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Милая Анна, для меня текст Я. Учителя хорош исключительно тем, что спровоцировал ваши комментарии и замечания ваших собеседников. В сущности, автор в классическом русском духе объявляет Достоевского мессией, а потом обвиняет его в невыполнении своего предназначения, поскольку он соблазнился собственным героем (хотя тут бы и припомнить слова о том, что если истина противоречит Христу, то остался бы со Христом, а не с истиной) и не довел свой гениальный замысел до конца. (А какую «штуку», по слову Пушкина может «удрать» с автором герой, мы хорошо знаем). Я.У. полагает, что читает мысли Достоевского и лучше него знает, что делают герои и – главное, - что они обязаны делать для сюжета. Он обращается с персонажами так, будто у него есть под рукой подлинная картина событий и поступков реальных людей и все это можно сопоставлять с искаженной картиной, представленной Достоевским. Практически мы могли бы требовать проведения процесса, чтобы в судебном порядке обвинить Достоевского в том, что он перенаправил исторический процесс на богопротивные рельсы. Я.У. понимает литературу в том же аспекте, что советские сатирики, певшие «утром в газете, вечером в куплете», - только наоборот: «как сегодня литература разрешит проблему, так завтра мы с этой проблемой и разберемся». Потому что литература – это не множество книг, а одна, но зато – «богодухновенная». И канонизировать надо канонизировать! (Освобождаясь заодно от ересей?). Литература, конечно, иногда предвосхищает злобу дня, но в редких случаях так, как это произошло с юным Вертером, вызвавшим эпидемию самоубийств среди молодежи читающего общества (А Гете, между прочим, решал лишь свои собственные личностные проблемы). Во всех других случаях с провидческой литературой – нужны долгие десятилетия, если не столетия для того, чтобы открытое беллетристикой вошло в культурный код и стало бы авторитетным образцом, то есть тем, что новейшая литература со многими на то основаниями будет оспаривать.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Дорогой Виктор, спасибо большое за Ваше внимание!

Взгляд Я.Учителя мне понравился тем, что нетривиален - даже если он опирается на некие традиции, он исходит прежде всего из картины "Розы Мира". То есть, это больше чем абстрактный "диктат литературы", это некое параллельное пространство-время, в чём-то определяющее наше.

В то, что писатель не властен над героем, я не очень верю. У Пушкина могла быть просто отговорка, чтобы не объяснять свой сюжетный ход. А в самом деле, что могло бы быть с Татьяной? - умерла бы, к чему дело и шло? Ушла в монастырь? - но как бы тогда могла случиться новая встреча с Онегиным? А без этой новой встречи сюжет был бы... не то что беднее, но, скажем так, обычным. Что обычно бывает с девушками, чья первая любовь оказалась отвергнута?

Герои несомненно и часто позволяют себе вольности по отношению к первоначальному авторскому замыслу, что не означает, разумеется, что автор безвольно подчиняется диктату своего персонажа. Воля писателя, безусловно, сильнее, чем страсти игрока в рулетку, и он в конце концов справляется с собственным сюжетом. Что касается почитаемого мною Даниила Андреева, то при всем моем уважении к его персональному опыту, он не совершил ни физического, ни социального открытия, ничего такого, с чем нужно было бы считаться читателю Достоевского, который "Розы мира" не знал.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Воля писателя, безусловно, сильнее, чем страсти игрока в рулетку, и он в конце концов справляется с собственным сюжетом

- разве что "собственный сюжет" явит собственную логику - и чуткий автор это увидит...

Вокруг "Розы мира" (оказывается) существует целое сообщество - думаю, уже это говорит о "непустоте" её идей. Человеку здравомыслящему (или плоско-мыслящему? - как я :) ) можно воспринимать её пространство как метафорическое; примерно так же, как рай из библейских рассказов. Но христианский миф, конечно, больше подходит для понимания Достоевского, чем какой-либо иной.

Эту реплику поддерживают: Victor Bejlis

Я еще раз подтверждаю свое восхищение жизненным подвигом Даниила Андреева, но все-таки ничего общеобязательного в его книге не вижу

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг