МОЙ ВЫБОР 23:01  /  15.07.16

Наум Вайман - Речи и казни

Анна Квиринг: публикую новое эссе Наума Ваймана о Мандельштаме и Сталине. РЕЧИ И КАЗНИ Сохрани мою речь навсегда за…

Анна Квиринг: публикую новое эссе Наума Ваймана о Мандельштаме и Сталине.

РЕЧИ  И  КАЗНИ

[poem]Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, //За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. //Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, //Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.// //И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый, //Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье,— //Обещаю построить такие дремучие срубы,//Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.// //Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи — //Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду,— //Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе //И для казни петровской в лесу топорище найду.[/poem]

3 мая 1931

      К кому может быть обращена эта мольба о сохранении речи? Кто, вообще, заведует таким хранением, и почему нужно его об этом молить? Кому – эти обеты служить и мыкаться?

Самый прямой адресат – Господь. А для еврея, принявшего христианство, обращение может быть либо к Богу-отцу, либо к Богу-сыну, Христу. Более понятным было бы обращение к Богу Ветхого Завета, поскольку  мир создан, как утверждает иудейская мистика, буквами еврейского алфавита и словами еврейского языка. В "Книге Созидания" (иначе она называется "Книгой букв Авраама, отца нашего", предположительно 3-6 век нашей эры), сказано, предвосхищая современную семиотику, что мир создан Господом "тридцатью двумя чудесными путями мудрости"[1], то есть 32 знаками: десятью цифрами и 22 буквами еврейского алфавита. Христос же по христианскому преданию языком не заведовал – не его "епархия", он появился, когда мир уже был создан и давно функционировал.

      Но обращение к Богу Саваофу (Адонай Цваот, Бог Небесных Воинств) было бы для Мандельштама по меньшей мере странным, так как речь поэта – русская (на замечание Клычкова "А все-таки, Осип Эмильевич, мозги у вас еврейские", поэт ответил: "зато стихи русские"[2]), к тому же он в свое время принял христианство, а ко времени написания стихотворения, уже старался шагать в ногу с безбожной эпохой ("Я говорю с эпохою"[3]; "Я, кажется, в грядущее вхожу"[4]; "Я должен жить, дыша и большевея"[5]). Да и по тону обращения это скорее призыв, чем мольба. В нем даже звучит требовательность: "Сохрани…" И обращение построено, как предложение сделки: ты мне – сохраняешь речь навсегда, а я тебе ("за это" – повторяется дважды) – "дремучие срубы", "топорище для казни петровской" и готовность к жестоким мукам своим и чужим ("Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе"). В этом обещании так много исключительно русских деталей, включая и "мерзлые плахи", характерных и для сталинской эпохи, что вряд ли Мандельштам обеспокоил бы Творца Мира такой частной сделкой.

      Кроме того поэт оставляет нам несколько ясных следов, которые должны привести читателя к неназванному прямо собеседнику и партнеру по сделке: "отец мой, мой друг и помощник мой грубый". Причем Мандельштам играет тут в своеобразную логическую загадку: только тот, кому подойдут все три "эпитета", может быть назван адресатом обращения. Можно ли отнести их к Богу Небесных Воинств? Отец – пожалуй. Грубый помощник – с большой натяжкой: Бог Ветхого Завета, конечно, суров и своеволен, но слово "грубый" здесь звучит каким-то диссонансом (а у Мандельштама был абсолютный поэтический слух). Однако полностью исключить такую возможность нельзя. Но вот друг кажется мне совершенно неприемлемым – слишком фамильярно. Так что, в общем и целом, обращение к Богу более чем сомнительно.

      Самые популярные версии адресата (они выдвигаются разными исследователями) это – язык и народ, русский язык и русский народ. Русский язык был Мандельштаму другом. Но мог ли поэт назвать его отцом? Сомнительно. Даже если считать, что именно этот язык сформировал поэта. Это опять же звучит каким-то диссонансом. И уж совсем непонятно, почему язык, будучи другом, и даже отцом (сформировавшим "сына") – грубый помощник. Нет, не вяжется. А народ? Грубый помощник – подходит, но друг – вряд ли: не мог Мандельштам считать своим другом русский народ, о котором писал: "Это какая-то помесь хорька и человека, подлинно "убогая" славянщина… эти хитрые глазки, эти маленькие уши, эти волчьи лбы…"[6] Сравнение русских с волками возникают в его стихах не раз ("Волков горящими пугает головнями"... и т.д.)", и поэт определяет свое происхождение однозначно: "Но не волк я по крови своей". Не удивительно, что в такой "народной семье" он чувствует себя "отщепенцем". И уж тем более, назвав себя братом народу, пусть и не признанным, он не может считать этот народ отцом. Придется отбросить и эти версии.

      Можно было бы, смеху ради, рассмотреть и версию еврейского народа в качестве адресата обращения, ведь если честно сказать, Мандельштам был и остался в России знаменем и кумиром прежде всего евреев и диссидентов (некоторые считают, что это синонимы), и не исключено, что в конечном итоге он останется именно в еврейской памяти, во всяком случае, она долговечней, как говорится в писании: "вечность Израиля не обманет". Но это другая тема и я не буду ее сейчас развивать. А чтобы отбросить эту версию достаточно сказать, что и еврейский народ Мандельштам никак не считал другом, и уж тем более помощником[7].

      Остается один, и, на мой взгляд, самый подходящий адресат такого обращения – Иосиф Сталин, отец народов-языков. В текстах Мандельштама он соединяет в себе и отцовство, и дружбу, и заботу о языке. Эта тема тройной связи вождя, народа и языка поэт поднимает на пьедестал и своей знаменитой "Оды" Сталину. Герой этой оды – сам поэт, "художник" ("Когда б я уголь взял для высшей похвалы…"), что учится понимать масштабность переживаемой эпохи и значение ее вождя.

[poem]Я у него учусь, не для себя учась.//Я у него учусь – к себе не знать пощады,//Несчастья скроют ли большого плана часть…//[/poem]

Несчастья (читай террор), не заслонят планов наших громадьё…

И Сталин в этой оде трижды назван "отцом" (подчеркиваю это слово в цитатах).

[poem]Художник, береги и охраняй бойца://В рост окружи его сырым и синим бором//Вниманья влажного. Не огорчить отца//Недобрым образом иль мыслей недобором,//Художник, помоги тому, кто весь с тобой,//Кто мыслит, чувствует и строит.//Не я и не другой – ему народ родной –//Народ-Гомер хвалу устроит…[/poem]

Народ-Гомер, народ-язык, родной вождю-отцу – но не поэту ("не я") –, восславит его эпосом и гимном, однако слова этой речи будут словами поэта Иосифа Мандельштама, и через эти слова он добьется принадлежности к этой великой тройственной общности вождь-народ-язык, к этой святой троице, что равносильно для него причастности к вечной жизни. И ради этого Иосиф Мандельштам, готов на все, в том числе и на смерть ("Я к смерти готов"[8]), надеясь на воскресенье-бессмертие.

 [poem]Уходят вдаль людских голов бугры://Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,//Но в книгах ласковых и в играх детворы//Воскресну я сказать, что солнце светит.[/poem]

Вождь тут еще и "солнце".

И в "Стансах" 1935 года он пишет о том же стремлении к причастности:

[poem]Я не хочу меж юношей тепличных//Разменивать последний грош души,//Но, как в колхоз идет единоличник,//Я в мир вхожу… .[/poem]

 В этих "Стансах" есть еще очень важные строки, связанные с тройственным обращением к отцу-другу-помощнику:

[poem]Я должен жить, дыша и большевея,//Работать речь, не слушаясь – сам-друг…[/poem]

Работа поэта в этих стихах, да и вообще, – все тот же путь приобщения к великой троице, приобщения через язык, ибо другого пути не дано – Мандельштам слишком хорошо знает, что он "отщепенец в народной семье", и ему остается только: "работать речь". И при этом – "не слушаясь – сам-друг", то есть "вдвоем", "на пару". С кем же вдвоем, с каким другом он собирается вершить эту великую работу? Ответ может быть только один – со Сталиным. Он ведь отец не только народов, но и советского языкознания. В одном из черновых фрагментов "Четвертой прозы" (1930 г.) Мандельштам пишет: "Кто же, братишки,  по-вашему, больше филолог: Сталин, который проводит генеральную линию, большевики, которые друг друга мучают из-за каждой буквочки, заставляют отрекаться до десятых петухов, – или Митька Благой[9]… По-моему – Сталин. По-моему – Ленин. Я люблю их язык. Он мой язык". Кроме того, Мандельштам, как и многие другие сограждане, писавшие Сталину личные письма как отцу родному, воспитал в себе некое ощущение интимной близости к вождю, как к собеседнику, другу, чуть ли не близнецу, и через голову страны и ее народа он напрямую и лично обращается к Сталину, к близнецу-Иосифу. В той же "Оде" он даже рифмует "близнеца" и "отца":

 

[poem]И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,//Какого не скажу, то выраженье, близясь//К которому, к нему, – вдруг узнаешь отца//И задыхаешься, почуяв мира близость.[/poem]

"Какого не скажу" – поэт имеет в виду себя, но говорить об этом прямо не хочет – вдруг отцу не понравится. Но сближение, до рассмотрения мудрых глаз и хмурых морщинок ("бегут, играя, хмурые морщинки"), сама эта воображаемая близость характерны. Бродский говорил: "после "Оды", будь я Сталин, я бы Мандельштама тотчас зарезал. Потому что я бы понял, что он в меня вошел, вселился. И это самое страшное, сногсшибательное. … Там указывается на близость царя и поэта. Мандельштам использует тот факт, что они со Сталиным все-таки тезки..."[10] В стихотворении "Средь народного шума и спеха" рисуется образ народной жизни буквально "под Сталиным":

[poem]Средь народного шума и спеха,//На вокзалах и пристанях//Смотрит века могучая веха//И бровей начинается взмах.[/poem]

Конечно, это брови Сталина, глядящие с портретов на каждой стене, он и веха народной жизни, и ее пахан, и пахарь  ("Он эхо и привет, он веха, нет – лемех…"[11]).

[poem]Шла пермяцкого говора сила,//Пассажирская шла борьба,//И ласкала меня и сверлила//Со стены этих глаз журьба.[/poem]

И вот, через голову этой огромной страны и ее народа, поэт "выходит" напрямую, как к другу и родне, – к вождю-отцу:

 

[poem]И к нему, в его сердцевину//Я без пропуска в Кремль вошел,//Разорвав расстояний холстину,//Головою повинной тяжел.[/poem]

Эта иллюзия близости к вождю питалась, в отличие от подобных иллюзий других сограждан, еще и тем, что Мандельштам считал себя поэтом такого масштаба, что по праву может стоять рядом с вождем, будучи не только сыном эпохи, но и ее творцом.

 

 

      Скажут, что я привожу примеры из стихов 1937 года, а "Сохрани мою речь" написано в 31-ом. Тут надо сказать, что для поэтики  Мандельштама характерно постоянство однажды сложившихся образов и метафор, особенно, связанных с историей, философией или какой-то личностью. А мысли о Сталине захватывают его уже по возвращению в 1930 году из Армении и одновременно – к стихам (с 1925-ого была пятилетняя поэтическая немота). Приходит осознание, что новая жизнь – надолго: "Молодых рабочих татарские сверкающие спины…/ Здравствуй, здравствуй, могучий некрещеный позвоночник,/ С которым проживем не век, не два!" Это из стихотворения 31-го года. "Татарвой" он называет народ и в "Сохрани". И тогда же появляется "программное" стихотворение "Неправда" о "вхождении" в новую жизнь, что кажется поэту плохо забытой старой и сравнивается с глухой русской избой: "Вошь да глушь у нее, тишь да мша, – полуспаленка, полутюрьма…", она же и гроб сосновый, и творятся там дела жуткие:

[poem]А она мне соленых грибков//Вынимает в горшке из-под нар,//А она из ребячьих пупков//Подает мне горячий отвар.[/poem]

Как видно и слышно, стихотворение написано в фольклорной, сказочной манере. Вот его начало:

 

[poem]Я с дымящей лучиной вхожу//К шестипалой неправде в избу://- Дай-ка я на тебя погляжу,//Ведь лежать мне в сосновом гробу.[/poem]

Здесь тот же, что и в "Сохрани", "программный" мотив отчаянного приятия российского ужаса, жизни-неправды. Во имя чего? Этому и посвящено разбираемое стихотворение – во имя сохранения его, поэта, речи… И тут впервые появляется намек на отца, а значит и хозяина этого народа, его языка и всех речей – Сталина: неправда названа шестипалой. Было ли у Сталина на ноге шесть пальцев никто, наверное, точно не знает, но миф об этом был распространен, и поэт за ним последовал.

 

      И написанное чуть раньше, но в том же 1931-ом году, и тоже этапное (как он и предчувствовал – загреметь ему по этапу) стихотворение "За гремучую доблесть грядущих веков" – тоже, как я полагаю, обращено к Сталину.

[poem]За гремучую доблесть грядущих веков,//За высокое племя людей, –//Я лишился и чаши на пире отцов,//И веселья и чести своей.[/poem]

[poem]Мне на плечи кидается век-волкодав,//Но не волк я по крови своей://Запихай меня лучше, как шапку в рукав//Жаркой шубы сибирских степей…// //Чтоб не видеть ни труса, ни хлипой грязцы,//Ни кровавых костей в колесе;//Чтоб сияли всю ночь голубые песцы//Мне в своей первозданной красе.// //Уведи меня в ночь, где течет Енисей//И сосна до звезды достает,//Потому что не волк я по крови своей//И меня только равный убьет.[/poem]

 

Кому-то покажется странным обращение к убийце (осознанном именно как убийца и живодер, ведь говорится о "кровавых костях в колесе") с мольбой избавить его – нет, не от участи –, а от созерцания этой картины, собственно, мольба о легкой смерти, но кого еще о ней молить, как ни палача?

И как будто Мандельштам знал о будущей резолюции Сталина на его деле, отправляющей поэта в ссылку: "изолировать, но сохранить". О том ведь и была молитвенная просьба. И даже место (Чердынь) было выбрано не так далеко от великих сибирских рек (Енисей, правда, далековато, но Обь и Тобол поближе). И в этой просьбе вождю-отцу народов спрятать, хоть в могилу, есть интонация близости и утверждение равенства: "и меня только равный убьет".

 

Черновики стихотворения убедительно включают его тему в контекст тем "Сохрани" и "Неправды". Последняя строка звучала: "И неправдой искривлен мой рот". Был и такой вариант последней строфы (в перехлест с "Неправдой"):

 

[poem]Уведи меня в ночь, где течет Енисей//К шестипалой неправде в избу//Потому что не волк я по крови своей//И лежать мне в сосновом гробу.[12][/poem]

Семен Липкин остроумно заметил по поводу строки "Мне на плечи кидается век-волкодав", что волкодав – защитник стада и помощник пастуха. Если так, и пастух – вождь, то век (эпоха) – его помощник, вместе с пастухом он охраняет стадо от врагов-волков, и Мандельштам, предварительно и добровольно лишив себя и чаши на пире отцов, и чести, как бы официально заявляет, что он к врагам отношения не имеет. Кому он мог адресовать такое официальное заявление, как не вождю-пастырю?

 

      Царь и поэт – вечная тема, и она вечна в силу того, что оба обладают сакральной властью, едва ли не равной (Матвей Рувин, один из авторов книги о Мандельштаме "Шатры страха", называет царя и поэта-жреца "двумя пирамидами власти"). Для Пушкина поэт – царь и жрец. В стихотворении "Поэт" он пишет:

 

[poem]Ты царь: живи один. …// Ты сам свой высший суд; //Всех строже оценить умеешь ты свой труд. //Ты им доволен ли, взыскательный художник? // Доволен? Так пускай толпа его бранит //И плюет на алтарь, где твой огонь горит, //И в детской резвости колеблет твой треножник.[/poem]

Треножник (алтаря или жертвенника) – атрибут жреца. В Византии рядом с парадным креслом императора ставили пустое кресло для Царя Небесного Иисуса Христа. Власть земная должна получить благословение от власти небесной: "несть бо власть аще не от Бога". То есть власть небесная даже считалась старше. И этим ощущением высшей силы тайно тешили себя многие поэты. То же понимание сдвоенности верховной власти можно найти у Пастернака, напечатавшего в "Известиях"1 января 1936 года стихотворение "О Сталине и о себе", буквально повторяющего слова Мандельштама, только в качестве напарника вождя Пастернак, конечно, видит себя…

 

[poem]И этим гением поступка (Сталиным – Н.В.) //Так поглощен другой, поэт, //Что тяжелеет, словно губка, //Любою из его примет.////Как в этой двухголосной фуге //Он сам ни бесконечно мал, //Он верит в знанье друг о друге //Предельно крайних двух начал.[/poem]

Похоже, что и Сталин понимал значение Поэта, как одной из пирамид власти, не случайно его столь пристальное внимание литературе… Мандельштам обращался к Сталину именно потому, что верил в их "знанье друг о друге". И даже в свое верховенство: "Я говорю за всех с такою силой, /Что нёбо стало небом…" (тоже стихотворение 1931 года).

 

[poem]Пора вам знать, я тоже современник,//Я человек эпохи Москвошвея…//Попробуйте меня от века оторвать, -//Ручаюсь вам – себе свернете шею! (1931)[/poem]

Но в стихах "За гремучую доблесть", и особенно в "Сохрани" происходит полное признание поэтом властных прав своего "соправителя", в том числе и над собственной жизнью и над собственной речью. А в "Оде" и в стихах этого периода поэт повышает статус вождя, как правителя уже не только земного и временного, но – вневременного, почти божественного. Он говорит о его "моложавом тысячелетии", когда "смерть уснет, как днем сова", о том, что при нем

[poem]Воздушно-каменный театр времен растущих//Встал на ноги, и все хотят увидеть всех –//Рожденных, гибельных и смерти не имущих.[/poem]

Вождь становится сакральным владыкой и тел и душ.

 

[poem]Он свесился с трибуны, как с горы,//В бугры голов. Должник сильнее иска.//Могучие глаза решительно добры,//Густая бровь кому-то светит близко,//И я хотел бы стрелкой указать//На твердость рта – отца речей упрямых…[/poem]

В "Оде" меняется и характер их взаимоотношений: они уже настолько близки, что теперь поэт берет на себя функцию охраны вождя-друга в дебрях будущих времен. Здесь, конечно, и намек царю земному на новый характер сделки: ты меня сохранишь, а я – тебя: "Художник, береги и охраняй бойца", "Художник, помоги тому, кто весь с тобой". Владыки земные и небесные должны помогать друг другу, охранять друг друга. И это объясняет, кого поэт не должен слушаться, "работая речь" на пару с отцом языков: разных "врагов" – общих для него, Поэта, и для царя. В "Стансах" 1937 года, обращенных к Сталину ("Дорога к Сталину – не сказка"), обыгрывается тот же мотив приятия ради приобщения:

 

[poem]Необходимо сердцу биться://Входить в поля, врастать в леса//Вот "Правды" первая страница,//Вот с приговором полоса.[/poem]

Здесь же и сказано напрямую, против кого направлена работа поэта: "Чтоб ладилась моя работа/И крепла – на борьбу с врагом". В другом стихотворении 1937 года, тоже "сталинском" ("Будет будить разум и жизнь Сталин"), начало связано с теми же "врагами": "Если б меня наши враги взяли"… И вместе с мотивом "врагов" звучит и мотив совместной обороны: "И мы его обороним". Как и в стихотворении "Обороняет сон мою донскую сонь" – одном из фрагментов "Оды":

 

[poem]И в бой меня ведут понятные слова –//За оборону жизни, оборону//Страны-земли, где смерть уснет, как днем сова[13]…//Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными.////Необоримые кремлевские слова –//В них оборона обороны…[/poem]

Но вернемся к "Сохрани мою речь". "Отец мой, мой друг", исходя из поэтики позднего Мандельштама, вполне подходит к Сталину. Интересно, что в "Оде", поэт, скромничая до уничижения, как бы отвечает собственным притязаниям на эту высокую дружбу: "Пусть недостоин я еще иметь друзей"… Очевидно и то, что Сталин для Мандельштама – помощник. Ведь он – учитель поэта ("Я у него учусь"), а учитель – главный помощник в жизни. В "Стансах" 1935 года поэт благодарит вождя даже за ссылку, как за урок:

 

[poem]…а теперь – пойми://Я должен жить, дыша и большевея…[/poem]

И за помощь в приобщении к жизни страны.

 

[poem]Моя страна со мною говорила,//Мирволила, журила, не прочла,//Но возмужавшего меня, как очевидца,//Заметила и вдруг, как чечевица,//Адмиралтейским лучиком зажгла.//…….//И не ограблен я, и не надломлен,//А только что всего переогромлен…[/poem]

Вождь помогал поэту приобщиться к стране и эпохе. Ну, а с тем, что Сталин помощник "грубый" – не поспоришь. Возможно, что это даже цитата: фраза из письма Ленина 13-му съезду партии "Сталин слишком груб" была всем прекрасно известна[14]. И помощь вождя шла вместе с вещами довольно грубыми: "приговорами", "кровавыми костями в колесе", "мерзлыми плахами" и отварами из "ребячьих пупков". Но стремление  Мандельштама к приобщению это не умалило. Несчастья – лишь часть великого плана, и плана этого не заслонят. Он "покупает" все – пакетная сделка.

Тут стоит заметить, что великие поэты всегда жили и творили при великих дворах, царских, королевских, императорских, папских и т.д. Будто обе сакральные власти не могли друг без друга. И в самом деле, большой эпический художник не мог творить без материальной поддержки власти, и уж тем более не мог без ее поддержки быть канонизирован, стать народным кумиром (кроме тех случаев, когда народ был против власти, а поэт – с народом, но и тогда он становился властителем дум только после смены власти). Ну, а власть нуждалась в "духовном авторитете", в прославлении, в увековечивании.  И потому, одно из самых жестоких наказаний поэта – изгнание. Пушкин в этом плане – характерный пример. Вкусив тоски изгнания, он был рад "вернуться на службу". И его "Стансы" (1826) полны верноподданнических излияний.

 

[poem]В надежде славы и добра//Гляжу вперед я без боязни://Начало славных дней Петра//Мрачили мятежи и казни.[/poem]

Здесь точно такой же "ход": мол, казнь декабристов меня не пугает, Петр, наше всё, тоже круто начинал – казни принимаются ради близости трону. Так что Мандельштам опирается на глубокую традицию.

 

[poem]Но правдой он привлек сердца,//Но нравы укротил наукой…//…….//То академик, то герой,//То мореплаватель, то плотник,//Он всеобъемлющей душой//На троне вечный был работник.[/poem]

Эти слова можно полностью отнести к Сталину. Вот и Пастернак, в своих собственных "Стансах", написанных в том же что и "Сохрани" 1931 году обращается к Сталину и его эпохе, используя ту же пушкинскую традицию:

[poem]В надежде славы и добра//Глядеть на вещи без боязни//……..//Труда со всеми сообща//И заодно с правопорядком.[/poem]

"Заодно с правопорядком", как это чудесно звучит и подходит ко всем эпохам. И Пастернака казни тоже не пугают – интересное совпадение.

[poem]Но лишь сейчас сказать пора,//Величьем дня сравненье разня://Начало славных дней Петра//Мрачили мятежи и казни.//// Итак, вперед, не трепеща//И утешаясь параллелью…[/poem]

Ужо утешились…

У Пушкина (не могу не съехидничать) есть еще более позорный стишок: "Друзьям" (1828).

[poem]Его я просто полюбил: //Он бодро, честно правит нами; //Россию вдруг он оживил//Войной, надеждами, трудами.[/poem]

Подойдет и как гимн Путину.

[poem]Текла в изгнаньe жизнь моя, //Влачил я с милыми разлуку, //Но он мне царственную руку //Простер — и с вами снова я.////Во мне почтил он вдохновенье, //Освободил он мысль мою, //И я ль, в сердечном умиленье, //Ему хвалы не воспою?[/poem]

Даже Николай постеснялся это публиковать. Бенкендорф написал поэту об этом стихотворении: "его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано". В качестве льстеца Пушкин был не нужен, лесть троны не укрепляет, укрепляет слава.      

Но Мандельштам был готов платить еще более высокую цену, чем просто примирение с казнями – по российским меркам дело житейское. Он был готов ради этой традиции мирного сосуществования с казнями отказаться и от своей кровной традиции, от "чаши на пире отцов" и от "чести своей". А отказавшись от них, – уже все ни по чем, снявши голову, по волосам не плачут. Войдя в избу к Неправде, можно только посетовать, что "когда захочешь щелкнуть /соловушка – Н.В./, правды нет на языке"[15], даже если уж очень хочется "разыграться,/ разговориться, выговорить правду…"[16]. И все оттого, что стремился обрести то, чего у него не только не было, но и не могло быть. А стало быть, ставки были не только выше, но и, что называется, выше некуда. Есенину, например, не нужно было приобщаться к народу, он был по рождению его частью, плотью от плоти. А, стало быть, и не должен был ни от чего отказываться. А Мандельштам был "жиденок" (по словам Гиппиус), который всеми силами жаждал стать русским поэтом. Почему уж это было для него так важно – другой вопрос, и я сейчас его не касаюсь. Но если это стремление было главным, то в жертву ему приносилось все остальное.

И "за это" он обещает построить "такие дремучие срубы,/ Чтобы в них татарва опускала князей на бадье". Дремучие срубы – это колодцы, но не для воды, а для казни: сжигания или утопления, по старой русской традиции. Казнь путем сжигания в срубе была очень распространена на Руси (так сожгли, например, протопопа Аввакума), в них же и топили, а готовые колодцы часто использовались для сбрасывания трупов. Все эти казни широко применялись при великом погроме Новгорода опричниками Ивана Грозного в 1570 году, возможно отсюда и упоминание в стихотворении "новгородских колодцев", вода которых стала черной и сладкой от крови. Опускали в срубы и князей. Думаю, что эпоху гражданской войны 1918-1920 годов многие из забытых зверств были т. ск. реконструированы. Так известно, что часть царской семьи была казнена сбрасыванием заживо в шахту, потом туда же для уверенности накидали гранат. И Мандельштам обещает принять участие в этом празднике зверств, ничуть в этом плане не отличаясь от тех своих соплеменников, что стали опричниной новой власти. Готов поэт поучаствовать и в "петровских" казнях, обещая подыскать к топору топорище (стрельцам в основном рубили головы, что было прогрессом в сторону гуманизма). Да и сам он был готов всю жизнь проходить в железных веригах, и к смерти, все стихотворение написано "как прицелясь на смерть".

      Кому он мог обещать свои подвиги? Русскому народу? Вряд ли бы тот обрадовался таким стараниям и наградил бы речь поэта вечной охранной грамотой. Языку? Язык тут вообще не причем. Вот и получается, что никому другому, как Иосифу Сталину. Только тот мог такую преданность оценить, а при желании даже и наградить бессмертием.

      Могут спросить, как такой "диалог" со Сталиным совмещается, допустим, со стихотворением "Мы живем, под собою не чуя страны", что общепринято считать "антисталинским"? Но дело не в "трудности" такого сочетания, а в его трагичности. Мандельштам не был ни большевиком, ни сталинистом. Более того, он все время – и чем дальше, тем сильнее – ощущал свою несовместимость и с этой страной, и с этим народом, и с этим вождем. Порой он их всех ненавидел. Но его связала речь. Иногда, в отчаянии, он даже мечтал об освобождающем побеге не только из страны, но и из ее речи. "Мне хочется уйти из нашей речи/За все чем я обязан ей бессрочно", пишет поэт в 1932 году в стихотворении "К немецкой речи". Он мечтает о немецкой, о ее свободе, "какой свободой вы располагали", восклицает он, обращаясь к немецким друзьям ("Скажите мне, друзья…"). Характерна и ирония фразы "За то, чем я обязан ей бессрочно". Ведь он обязан русской речи тем, что хочет бежать от нее, и слово "бессрочно" из лексикона сталинских приговоров закрепляет эту иронию, как канцелярский сургуч. Но если бы стремление стать русским поэтом, сменилось бы стремлением стать поэтом немецким, участь его вряд ли стала бы легче. Как говорил ученикам мудрец Зусия, "Меня никто не спросит, почему ты в этой жизни не был пророком Моисеем, меня спросят, почему ты не был Зусией". Но это уже другая тема. Так или иначе, от речи своей Мандельштам не смог или не захотел уйти. И вместе с ней принял все, ни на что не закрывая глаза.

[1]  Тантлевский, "Книга Созидания", изд. СПБ Университета, 2007

[2]  Из беседы с Клычковым, см. "Мандельштам и Россия" (Сноб)

[3]  "Полночь в Москве", 1931

[4]  "Сегодня можно снять декалькомани", 1931

[5]   "Стансы", 1935

[6]  Очерк "Сухаревка", 1923 год

[7] См. статью "Мандельштам и Россия", а также книги Н. Ваймана "Черное солнце Мандельштама" и "Любовной лирики я никогда не знал".

[8] "Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 года), о чем говорили, не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: "Я к смерти готов" " (Ахматова А. Листки из дневника.)

[9]  Д.Д.Благой – советский академик, филолог и пушкиновед

[10]  Соломон Волков "Диалоги с Иосифом Бродским"

[11]  "Где связанный и пригвожденный стон?", 1937

[12] Осип Мандельштам, "Сочинения в 2 томах", М, "Худ. литература", 1990,  стр. 509, подготовка текста и комментарии А.Д. Михайлова и П.М. Нерлера, т.1.

[13]  Вариант: "где смерть утратит все права"

[14]  Крупская зачитала письмо на съезде в 1924 году, и оно было предметом бурного обсуждения и даже отставки Сталина

[15]  "Полюбил я лес прекрасный", 1932

[16]  "Еще далеко мне до патриарха", 1931

Комментировать Всего 27 комментариев

Поддерживая прекрасный текст Ваймана в основных пунктах, хочу все же отметить, что, как сказано, "часто пишется казнь, а читается правильно - песнь" В строках Мандельштама такое хитросплетение смыслов, что прямолинейному прочтению они вряд ли поддаются. Видны лишь концы ниточек из клубка мыслей. В целом же происходит такое семантическое сгущение темы дремучих срубов и кровавых расправ, которое, на мой взгляд и на мое глубинное ощущение смыслов (хотя бы формально- фонетических), не позволяет принять главенство линии вождя. Это если совсем коротко и не прибегая к аргументации.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Дорогой Виктор, спасибо большое за внимание и за Ваше впечатление!

Я передам Ваш комментарий автору, посмотрим, что он на это скажет :)

----- Наум Вайман: -----

Дорогой Виктор, спасибо за высокую оценку! И, конечно, я согласен с Вами насчет "хитросплетения смыслов" у Мандельштама, и о сложности однозначной трактовки. Признаюсь, что когда приступаешь к анализу, становится порой страшно – ведь это не анатомическое препарирование, пытаешься разъять живое. А живое-целое всегда "больше" (сложнее) своих частей. Но такова участь разума: он ищет схемы.

Вам "главенство линии вождя" кажется сомнительным. Вполне понимаю. Не забудьте, кстати, что такой "линии" сопротивляется иногда некий "привычный образ". Я во всяком случае пытался не просто "заявить" о замеченных связях, но и аргументировать свою схему.

Кроме того, это все-таки текст публицистический (хотя аргументировал я его на основе данных известных "литературоведческой науке"). Возможно, что-то важное и противоположное по смыслу я упустил, и тогда буду рад, если, как говорили в свое время, "старшие товарищи меня поправят". Еще раз спасибо Вам.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Victor Bejlis

Дорогой Наум! Ваш текст бьет точно в самое сердце русской судьбы, судьбы поэзии, и в нежное сердце бесстрашно-боязливого и любимого Осипа Эмильевича. Безукоризненно, как хирургическая игла, или пуля, входящая точно в левый, или правый из желудочков. Спасибо! Снимаю шляпу, и тем более снимаю, что никогда ее не носил и не буду. Ваш М.  

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

----- Наум Вайман: -----

Снимаю в ответ, и черчу пером на дорожной пыли неясные знаки – загадку для семиологов.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Дорогой МА, если дело только в шляпе, то один мой знакомый говорил "Снимаю кепку" :)

А уж кепку тем более, дорогая Анна :) Я, на своей памяти, в последний раз надевал головной убор в 2002 в Красноярске, когда, на Новый год после концерта, было минус 50 ;) 

Была какая-то советская киносказка, где Кощей Бессмертный женился на какой-то бабе-яге. Там заботливая невеста ему говорила: "Кошенька, надень шапочку, лысинку застудишь". У нас теперь это семейная поговорка :) Хотите, я Вам шапочку свяжу? :)

Дорогая Анна, ну какая шапочка? Токо Красная, и та у меня давно в желудке ;)

Красную не могу связать: сопротивляется сильно.

Смотрите теперь, чтобы охотники не пришли. Они на красные шапочки волков ловят.

Это я их ловлю на мою желудочную Красную шапочку. Пусть приходят, мало не покажется ;)

Съесть каждый может :) а вот заговорить...

Ну, я съедаю, когда уже совсем надоедает заговаривать ;)

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Спасибо за потрясающий текст. Безумная боль. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Анна Квиринг

----- Наум Вайман: -----

Именно "безумная боль" – я очень рад Вашей реплике. А то меня даже обвиняют, что я чуть ли не смакую всякие гадости про Мандельштама. Но из песни слов не выкинешь, и песнь и казнь у него действительно связаны, как Бейлин и процитировал.

----- Наум Вайман: -----

Есть еще один аргумент в пользу нарисованной в эссе "сталинской темы", я ее не включил в текст, дабы не перегружать его, но, возможно, ошибся. Во всяком случае вот пропущенный фрагмент.

Могут спросить, как такой "диалог" со Сталиным совмещается, допустим, со стихотворением "Мы живем, под собою не чуя страны", что общепринято считать "антисталинским"? Еще как совмещается. "Неправду", "Сохрани" и "Мы живем…" объединяет ужас. Сила его, неприемлемость для сознания таковы, что поэт как бы "вытесняет" этот ужас в сказку, где все происходит в страшной избе, полуспаленке-полутюрьме, где и Неправда, и "сброд тонкошеих вождей", и сам монструозный хозяин избы с "тараканьми глазищами", и тут не разговаривают, а "свистят, мяучат и хнычат", а хозяин "бабачит и тычет", и "кует за указом указ – кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз", где "что ни казнь, то малина". Общим оказывается, по воле поэта, фольклорная, басенная стилистика стихотворения (Ахматова назвала его "лубочным").

Наум, эта ваша реплика забавно пересказывает отчасти сон Татьяны из Е.О.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

----- Наум Вайман: -----

Дорогой Виктор, это Вы очень точно подметили насчет сна Татьяны, некоторые даже полагают, что Мандельштам оттуда и взял свой "фольклор" (с Ариной Родионовной ведь не общался). В общем, это тема для отдельной статьи или специального обсуждения.

И на самом деле - страшный сон. И все в нем есть: и вождь, и услуги полулюдей, и кромешный страх.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

----- от меня: -----

Дорогой Наум, Ваша статья выше моего уровня. Мне бы в голову не пришло видеть такие образы за простыми словами. Но я понимаю, что могло быть и так, как Вы пишете: ведь какие-то образы у автора были, когда он это писал.

Про Пастернака - мне всегда казалось, что фраза "со всеми сообща и заодно с правопорядком" употребляется иронически. Вот начало стихотворения: "Столетье с лишним — не вчера, / А сила прежняя в соблазне / В надежде славы и добра / Глядеть на вещи без боязни. / Хотеть, в отличье от хлыща / В его существованьи кратком, / Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком. "

- то есть, эти желания чувствуются как "соблазн", как нечто приятное, но недостойное.

По крайней мере, именно с таким смыслом эту формулу обычно цитируют интеллигенты, которым "западло" быть с кем-то "сообща", а с "правопорядком" у них постоянные "эстетические разногласия", куда уж там быть "заодно".

Пушкин, мне кажется, царя просто троллил: невозможно "прямо" принимать слова "бодро, честно правил нами". А "Россию оживил войной"? - как можно "оживить войной"? - это что, такой мудреный парадокс? - Это, по-моему, высший уровень (троллинга). И царь, не будь дурак, просёк и не велел публиковать :)

----- Наум Вайман: -----

Ну, насчет "Вашего уровня", это Вы зря. Если что-то в тексте непонятно, значит я не смог убедить. Что касается Пастернака, то ирония не была ему свойственна. И Пушкин, конечно, именно прямо писал хвалу Николаю, и тут тоже никакая ирония или "намеки" были недопустимы – и век другой, и люди были не глупее Пушкина и в словесности понимали. Тут нельзя было "проколоться". И почему "оживил войной" – мудреный парадокс? Конечно же война, особенно победоносная, оживляет государство, укрепляет строй и радует публику.

----- от меня: -----

"война, особенно победоносная, оживляет государство, укрепляет строй и радует публику" - мне казалось, это уровень цинизма более привычный для нашего времени, чем для пушкинского.

Это сейчас можно рассуждать, что война утилизирует лишнее население, позволяет избавиться от устаревшего оружия, развивает изобретение новых технологий и позволяет нажить состояния торговцам, - сплошное оживление, в общем, радость для публики.

Но, правда, ведь Пушкин так или иначе принадлежал к своему классу, и мог свысока смотреть на все эти "мелочи", а озадачиваться какой-нибудь "геополитикой" своего времени. Может быть, Вы правы.

----- Наум Вайман: -----

Конечно, Пушкин принадлежал служилому классу, дворяне, они же рыцари, служили царю-королю прежде всего в войске, воинская служба была их главным занятием (со временем и другая госслужба), без войны они сохли без дела, а война их оживляла, они и были публикой, уж не смерды-холопы.

И, конечно, они полагали, и Пушкин так считал, и даже без всякой связи с его "играми с царем", что война, как напряжение сил, как своеобразная эстетика, в которой они были воспитаны, как место подвигу и славе, оживляет страну. Во всех отношениях. Да и сейчас многие так считают. Даже проигрыш войны может служить гигантским стимулом, посмотрите на Германию и Японию после последнего великого поражения…

----- Наум Вайман: -----

Из бесед  В.В.Бибихина с Алексеем Федоровичем Лосевым:

 

Я спросил А. Ф. о Пушкине.

Пушкин? Как поэт он неплохой, а как человек… он по натуре мещанин, вел себя в молодости как разгульный мальчишка. То пьянствовал, в 18 лет заработал белую горячку, с декабристами путался, а они его считали хлыщом, ненадежным. Он нигде никогда по-настоящему не служил, финтил, метался, менял увлечения… Потом женился, правда, имел много детей. Но тоже, семейный человек, сделал глупость, затеял дуэль… Это шпана. Выродившееся дворянство. Однако стихи — хорошие. Сделал он, правда, не так много. Вот вещь, «Борис Годунов». А то — стишки, две-три поэмки, читать нечего. Но одаренность большая…