Фото: aria-art.ru
Фото: aria-art.ru
Эдуард Мане. Дорожные работы на улице Монье. 1878.

Люди, которые ругают «Cтрелку» и побелку Собянина, как-то сразу начинают с того, что невыносимо страдают от того, что у них хороший вкус. Собственный вкус сразу и без дальнейших объяснений берется за постоянную, все остальное за переменную. Почему хороший вкус страдающих должен быть предметом веры, какой ангел вкуса отметил их своей печатью, какой благовестил – не сказано. Раз страдаем, значит, хороший, а у тех, кто не страдает, стало быть, дурной. Барышня романтической эпохи была красива лишь в той мере, в какой худа, бледна и печальна, а не то что эта веселая розовощекая уродина. 

Но ведь всякий подобным образом может избрать точку отсчета добра и зла в собственном чувстве прекрасного. Я с ходу слышу, чем Вергилиев стих, где слова скручены в тугую смысловую косу строчка за строчкой, совершеннее пенящегося красотами и тоже звучного Овидиева, – причем слышу на родном языке обоих поэтов; Феррара по-прежнему кажется мне городом более прекрасным, чем Майами-Бич; люблю на досуге расслабиться под Лютославского; театр мне подавай исключительно тот, где издеваются над классикой, а не такой, чтоб было жизненно; и, хоть за эталон себя никому не подношу, от происходящего эстетически не страдаю. Не то что пингвин мне так же мил, как гранитный променад, но в обморок не падаю, иду себе дальше обедать. И не очень понимаю, почему со мной по этому поводу этак сразу нужно принимать тональность легкого наклона по направлению к лаптю. Du côté de chez Ivan. Зато шуточки про окопы роют, к войне готовятся и пастбища строят, чтобы оленей гонять, эстетически страдающих утешают, тут со вкусом, вероятно, все в порядке: Эоловы арфы душ звучат под управлением Курентзиса.  

Однако предъявляя эстетические и вкусовые претензии к культурным тратам других, будьте готовы, что и к вашим культурным тратам, которые многим кажутся небезупречными (допустим, они не правы), тоже предъявят претензии: зачем мы будем финансировать очередное издевательство над нашим великим Пушкиным, лучше порадуем пальмой детишек, которые не разъезжают в отпуск по Италиям.

В больных детях тогда надо считать не только то, что не нравится, но и то, что мило, не только чужое, но и свое. Нельзя считать в детях только то, что ест твой противник, а собственное питание исключительно в полезных белках, жирах и углеводах. Абсолютизация эстетических категорий и превращение их в этические опасно, во-первых, потому, что это оружие может быть направлено в любую сторону: какое кино нам нужно, доброе и светлое или матерный «Левиафан»? И потому, что именно так происходит релятивизация добра и зла, которые оказываются производными от вкуса, и в хорошие люди записываются просто те, с кем у нас общий вкус. 

Двойной ответ

В одном из недавних опросов российское население ответило, что главный признак великой державы – благосостояние народа. Благосостояние, однако, – это не только количество купюр в кошельке, это и то, чего не купишь за деньги. Оно не только твоя собственная жизнь, но и жизнь вокруг. Богач из Каракаса, Йоханнесбурга, Бомбея беднее среднего московского или берлинского обывателя, в частности, потому, что вокруг них нет города и ни за какие свои деньги богач его не получит.

Зимой 2011/12 года городской, преимущественно московский средний класс потребовал, чтобы считались с его чувством собственного достоинства – захотел, во-первых, свободы, во-вторых, комфортного государства. Как раз накануне протестов стараниями «Афиши» и «Большого города» заговорили об общественных пространствах, а «Дождь» поставил несколько первых велопарковок.

Государство ответило на протесты сложнее, чем многим кажется. Оно пошло двумя путями. Пресекло требование свободы, но начало положительно отвечать на требования комфорта. Наказывало средний класс, переориентировавшись на людей попроще, и репрессировало политических активистов. Однако одновременно с наказанием отличников протеста принялось выполнять запрос его рядовых участников, офисного мещанства, и на новый европейский город, и на более удобное государство: на то, чтобы каждая трансакция, каждое взаимодействие гражданина с государством не были унижением. Хотим, чтобы налоговая была как стойка приема гостей в отеле, ну вот вам электронное правительство, служба одного окна и налоговая если не как отель, то как отделение частного банка. 

Постановили политику горожанам не отдавать, но взамен дать более удобное государство и ухоженную среду. Ведь именно ее отсутствие вывело на протесты аполитичных служащих. Словесная антизападная истерика буквально по часам и минутам совпадает с тем, что Москва превращается во внешних формах в город той самой Европы, которую бичуют по телевизору.

Копипейст на местности

То, что делают московские городские власти, более-менее совпадает с тем, что делают сейчас примерно любые городские власти по миру. В центрах европейских городов давно происходят точно те же смены декораций, которые мы либо не застали, потому что просидели за железным занавесом, либо приняли как должное: нормальные страны прихорашиваются, нам не чета. 

Уже на наших глазах появилась пешеходная Таймс-сквер, Париж из серого стал бежевым (цвет мещанства), по Афинам стало можно пройти пешком хотя бы вокруг Акрополя (идея связать все античные памятники центра пешеходными улицами исполнена к Олимпиаде-2004), но и сам двухтысячелетний Акрополь – результат урбанистических трансформаций и потери духа старины: чтобы привести его в нынешний вид, пришлось разобрать кварталы турецкой застройки на скале и извлечь храм Ники из-под средневековой башни, которая торчала выше Парфенона, тоже, между прочим, памятник архитектуры. 

«Амбициозный проект благоустройства, предпринятый несколько лет назад, полностью изменил лицо столицы Жиронды, – первым делом сообщает на своем языке – смеси иронической инструкции и рекламы – путеводитель по Бордо. – Обновлены фасады, построены променады, автомобильное движение в центре ограничено, и пешеходы постепенно возвращают себе власть над городом». Правый политик Алэн Жюпе, покинувший пост премьер-министра Франции после коррупционного скандала и триумфльно избранный горожанами мэром спорит с левым городским советом за право называться автором перемен.

Отрицать происходящее все равно что протестовать против стиля модерн. Россия 1913 года тоже сочетала модный урбанизм серебрянного века с отсталыми институтами и полусвободным государством. А уж как можно протестовать против московского метро – просто любо-дорого.

Одни принимают изменения, идентичные европейским, другие отказываются из гордости: раз не дали нам свободы собраний, печати и шествий, то и этого нам не надо. Отказали в политических правах, так мы теперь и этого брать не станем: нас тротуарами не купишь. По этой логике можно и паспорта не брать, как новые духоборы, особенно новые заграничные с биометрическими данными. 

Все это повторяет доурбанистический спор о митбольных. Можно ли увлеченно лепить и продавать фрикадельки и называть их красивым западным именем, прикрывающим горькую правду русской жизни, или до наступления светлого завтра питаться акридами и распаренным в кипятке древесным грибом. Нынешние споры о тротуарах происходят, однако, в тех самых митбольных, развернувшихся до настоящей кулинарной революции (прощайте, наконец, шашлыки и суши), а не на старинный манер на кухнях. Вероятно, споры о чем-то неприлично для нас хорошем и незаслуженном будут вестись на этих самых тротуарах, и так следующий цикл.

Так можно описать нынешнюю ситуацию для тех, кто видит улучшение, но отказывается их признавать, ибо из Назарета хорошего не бывает. Однако проблема в том, что многим происходящее искренне представляется плохим.

 Фото: otkritka-reprodukzija.blogspot.com
Фото: otkritka-reprodukzija.blogspot.com
Юрий Пименов. Движущиеся границы города. 1963-64.

Древний мир и мы

То, что происходит, – это, несомненно, переход России из страны третьего мира в страну первого по некоторому количеству параметров. 

В древнем мире обычно нет тротуаров; в Индии, например, их до сих пор нет: на то она и гордится своей древней культурой, от которой недалеко ушла. Никому не приходит в голову в Агре или старом Дели спросить, где у вас, собственно, тротуар или другое какое общественное пространство. Там все пространство общественное: по нему ходим, на нем спим, на нем готовим, разложив посреди города костерок, на нем оправляемся, на нем складируем мусор в живописном порядке.

В стране третьего мира, где тротуары есть, они узкие, потому что главные люди – на дороге, им надо проехать с гиканьем и свистом мимо серых изб родины. Зачем фонари, когда есть фары, да и к чему слова, когда на небе звезды?