Все записи
12:42  /  24.12.18

1717просмотров

Данилиада, или История о том, как мы с Петей и ребятами возрождали Персимфанс, рассказанная по-бразильски

+T -
Поделиться:
Фото: Wikimedia Commons
Фото: Wikimedia Commons
Хосе Клементе Орозко, «Смерть и Воскресение»

11 января в новом концертном зале «Зарядье» мы с Петей и ребятами грянем Персимфансом «Вертеп» Карманова. Композитор Карманов — наш большой друг, именно у него на кухне Петю осенило: нужно возродить Персимфанс! Было это как будто вчера, но прошло с тех пор десять лет.

Каждый наш концерт — словно первый, и неизвестно доподлинно, олучится ли у нас собраться в следующий раз. То, что происходит с нами, — это не просто жизнь, а история, которую никто не придумал. Которую грех не записать, хотя бы урывками.

Всё, что я расскажу дальше, — чистая правда, подкрепленная документами.

Третьего августа 2011 года в 18:56 я получил письмо следующего содержания:

«Дорогой Григорий Кротенко,

Я шлю такие же сообщения Алине Голубо, Аните Мишуковой-Анонен, Катаржновой, Марине Николаевне, Марине Фроловой-Уолкер, Петру Айду, Петру Айду, Елене Фихтенгольц и Юрию Красавин.

Уже минуло несколько недель с тех пор, как я имел честь представить вам себя. Меня зовут Данило Шаиб. Я работаю над тезисами к моей докторской диссертации, посвящённой оркестрам без дирижёра, в Дублинском университете.

У меня появилась счастливая возможность (случается же такое!) приехать в Москву в ноябре сего года, с 8-го по 18-е число. Я остановлюсь по адресу: Москва, улица Грайвороновская, дом 17, квартира 175. Это недалеко от метро "Текстильщики".

Будьте любезны, уделите мне час вашего драгоценного времени для интервью? Меня интересуют: история Персимфанса, ваши методы работы, как организованы ваши репетиции, наконец, индивидуальные практики каждого участника ансамбля.

Моя диссертация посвящена проблемам Равного Диалога, Культурного Сознания, Инструментального Измерения, Сотворения Смысла, Солидарности, Равноправия Различий, Личному и Общественному Преобразованию.

Я уже связался с оркестрами без дирижёра в Нью-Йорке, Мадриде и Рио-де-Жанейро. Было бы заманчиво в будущем осуществить обмен опытом между этими ансамблями и вашим, сделать возможным интернациональный проект, в котором все оркестры без дирижёра в мире объединились бы для совместного концерта.

С нетерпением жду вашего ответа. Я ценю и поддерживаю все ваши замечательные начинания в искусстве.

Всегда остаюсь преданным вам,

с наилучшими пожеланиями,

Данило Шаиб».

С первого взгляда это письмо напоминало классическое послание от африканского адвоката: ваш дальний родственник в Уагадугу (Куала-Лумпур) преставился, вышлите 300 долларов для оформления наследства. Фамилии многих товарищей, у которых Данило Шаиб намеревался взять интервью о Персимфансе, либо не были мне знакомы вовсе, либо не имели к нашему ансамблю никакого отношения. Даже двойное упоминание Петра Айду не уравновешивало этот перечень. То, что на нашей планете существуют оркестры без дирижёра, для меня было новостью.

Отвечать Данило я ничего не стал. В конце концов, об Инструментальном Измерении с большой буквы сказать мне нечего, даже с точки зрения Сотворения Смысла. О самом Данило я забыл.

Наступила осень.

7 ноября 2011 года мне телефонировал сам Пётр Эдуардович Айду:

— Херр Кротенко! Поздравляю с праздничком! Приходи завтра в гости, ко мне приедет ученый из Бразилии, он пишет диссертацию о Персимфансе. Я пригласил товарищей Понятовского и Дудакова-Кашуро, будет интересно! Да, и по дороге водочки захвати?

Пётр Эдуардович арендовал полуподвал в Марфино, который торжественно именовал «Моя Мастерская». До того как Айду въехал в это замечательное помещение, там располагался магазин пиротехники. Петя выкрасил стены и пол белой краской, скрыв таким образом пороховую копоть, заставил всё свободное место пианино и роялями, по углам выстроил пирамиды из антикварных чемоданов до потолка и стал там обитать. Особенно Петя гордился потайной дверью в спальню, замаскированной под шкаф, в котором в алфавитном порядке стояли симфонические партитуры. Слева у входа притулился длинный старинный верстак; он и давал, по-видимому, право величать Петин подвал «мастерской».

Дорога на общественном транспорте от моего дома на улице Черняховского к Пете в мастерскую занимала почти полтора часа. Если же идти через Тимирязевский лес, то вдвое меньше. Забавно, что из Коптева в Марфино — старинные деревни, проглоченные Москвой, — удобнее всего добираться, как и 200 лет назад, пешком.

Приём был высокий и гости знатные: Станислав Петрович Понятовский, автор книги о Персимфансе, культуролог Константин Валерьевич Дудаков-Кашуро, да еще и ученый из Бразилии. Я повязал галстук, надел пальто и галоши и в целом принял вид преподавателя Московской консерватории. Для полного сходства я положил в крокодиловый портфель две бутылки водки и пошлепал сквозь ноябрьскую склизкую темень в Марфино.

В подвале горели свечи, на белой скатерти мерцали хрустальные вазы с солеными груздями и квашеной капусткой. Во главе стола восседал в кресле-развалине худой старик с косматыми бровями. Константин Валерьевич внимательно ссутулился над ним, прислонив жопу к закрытой крышке пианино, задавал наводящие вопросы и всё время поправлял черепаховые очки на своем остром носу. Понятовский же вещал — с подачей и обстоятельно — и к большей части наводящих вопросов оставался глух. Мало того, он не делал паузы даже для перевода. Он пошучивал и пускался в отступления, разводя руками, и при этом пристально глядел в глаза бразильского ученого. Бразилец кивал, теребил диктофон и суетливо оглядывался. Он робко заикался, пытаясь вклиниться в речь Понятовского, но тот отмахивался от этих попыток и на время, словно в наказание за невнимание, переадресовывал свою речь Дудакову-Кашуро.

Прерывать Понятовского получалось только у Пети. Он смело и неожиданно, голосом еще более глухого и опытного проповедника, вторгался в монолог Станислава Петровича, давал свои ремарки, уточнял неясности и даже произносил тосты.

Пробило 10 вечера, и Понятовский внезапно устал. Он как-то съежился в своем, точнее, в Петином, кресле-развалине (Петя в нем любил работать с документами и курить) и стал смотреть в окно. За окном на высокой насыпи с кряхтением и свистом извивалась электричка. Бразилец встрепенулся, закашлялся и сказал плаксивым голосом по-английски:

— Надеюсь, вы мне переведете, что этот старпер изъяснял последние два часа? А то я ни *** не понял!

И, в секунду переменив лицо со злобы на подобострастие, попросил у Понятовского разрешения перевести его книгу и издать.

— Станислав Петрович! — торжественно возгласил Петя, — наш бразильский товарищ просит разрешения перевести вашу книгу о Персимфансе и опубликовать ее в издательстве Дублинского университета!

— Так как же он ее переведет, ведь он русского-то не знает? — искренне удивился Понятовский и взмахнул своими роскошными бровями.

— Мы ему поможем! — тут Петя так хлопнул бразильца по плечу, что он охнул и на всякий случай засмеялся, из свитера выбилось облачко пыли.

Понятовский поклонился и сделал широкий жест рукой:

— Дозволяю!

— Что? Что он сказал? — засуетился бразилец.

— Говорит, — можно!

Бразилец заметался по комнате, открыл свой походный чемодан, стал копошиться в нём задрожавшими руками, закрыл чемодан, встал, опять упал на колени, извинился, полез под стол, ударился головой, открыл мой портфель, извинился, сел за стол, засмеялся, опять залез в чемодан.

Понятовский наблюдал за ним с некоторым испугом:

— Чего он хочет?

— Договор подписать, Станислав Петрович!

Понятовский горько усмехнулся, встал, вышел в прихожую и надел пальто. Все свои книги он издавал на собственные средства.

— Данило, не бзди, по почте пришлешь договор, — зачем-то по-русски сказал бразильцу Петя и опять как следует прихлопнул его.

За дверью, в которую вышел Понятовский, оказался озябший Олег Бойко с гитарой. Это было неожиданно и весело.

— Давайте, наконец, знакомиться, Данило? Какое странное у вас имя, как будто из сказки Бажова. Хотя вряд ли Бажова читают в Бразилии. — Отнюдь, это типичное бразильское имя! Только живу я в Дублине. Тут Данило достал из своего чемодана литровую бутылку белой жидкости с рыжей этикеткой. Кашаса! Пойло из сахарного тростника — национальный бразильский спиритуоз.

Данило всю ночь делал попытки продолжить интервью, вдруг становился серьезным и даже злобным, включал диктофон и шуровал вокруг в поисках конспекта с вопросами. Бойко пел русские романсы, мы с Петей в ответ исполняли «Евгения Онегина» под баян. Костя интеллигентно испарился. Кашасу открывать не решались, но потом заначки иссякли — делать нечего. Я свернул ей голову, и по комнате разошелся ядовитый дух бразильской сивухи.

— Погоди... Данило... так это ты, мерзавец, писал мне письмо про Текстильщики? Ну и как там поживает Сотворение Смысла?

Данило был похож на игрушечного мишку-обормота. Его бросила хозяйка, он выцвел скамейке под дождем. Седой мишка научился злиться и скандалить, шумно шастать по лужам вокруг своего пристанища, будто это и был его дом с самого начала. Но стоило его потрепать по плечу, он сразу размякал, начинал хихикать. Лишь где-то далеко, на затылке его личности, дрожал тревожный колокольчик в память о том первом предательстве.

Мы с Петей быстро его раскусили. В Москву Данило приехал знакомиться с девочками. Он даже загодя подцепил нескольких на сайте флирта с иностранцами, а теперь назначил им свидания. Ещё накануне, как только он прилетел, Данило успел встретиться с одной из своих дам в ресторане "Ёрш" на улице Милашенкова. Он досконально изучил окрестности Петиного подвала на Google-maps — «Ёрш» оказался ближайшей точкой общепита, открытой допоздна. Туда он и отправился из аэропорта с двумя большими чемоданами.

Девчонка испугалась встречаться тет-а-тет (на фотографии Данило выглядел грозным кавказцем) и привела с собой соседку по общежитию. К тому же соседка учила английский в школе. Данило с перепугу махнул фирменного напитка, который ему сразу же уверенно поднес официант, — пива с водкой. Так что беседа как-то не задалась, девки быстро свалили восвояси. Наш бразильский ученый признался, что его очень расстраивает это первое неловкое свидание, он всем сердцем жаждет реванша.

Первая рюмка кашасы пробудила во мне авантюриста. Я набрал номер этой девки и представился сотрудником посольства Бразилии. Шел третий час ночи. Язык мой слегка заплетался, я забывал английские слова, но ловко подменял их итальянскими нотными обозначениями и немецкими междометиями — вроде donnerwetter и staccato. Говорил я довольно быстро и напористо, девка все равно ничего не понимала. Она разбудила соседку, и я рассказал ей свою импровизированную историю.

Сотрудник дублинской резидентуры бразильской разведки Данило Шаиб (он же «виолончелист») прибыл в Москву для получения инструкций. Вчера вечером он так и не явился в посольство, хотя достоверно известно, что границу Российской Федерации он пересек во Внуково. Наши коллеги с Лубянки отслеживали его активность через сайт флирта с иностранцами и подсказали нам, что вы встречались вчера вечером в ресторане «Ёрш», принадлежащем азербайджанской мафии. Мы вскрыли его почтовый ящик — в письме к собственной матери он признается, что без памяти влюбился в русскую девушку. И если она не ответит ему взаимностью, то Данило не знает, как ему тогда жить. Лучше не жить. Прости мама, я еду в Россию, там решится моя судьба.

Тут соседка заплакала. Я помолчал.

Час назад мы нашли гражданина Бразилии Данило Шаиба. В четвертом городском морге. В данный момент мы проводим вскрытие. По предварительному заключению эксперта, главврача нашей футбольной сборной, он отравился спиртом.

— Скажите, он употреблял алкоголь во время вашей встречи?

— Да, он уже был перевозбужден, пил ёрш, у него дрожали руки.

— Это так не похоже на нашего уравновешенного сотрудника, прошедшего спецподготовку. Я прошу вас приехать в четвертый городской морг, знаете, где это? Мы пришлем за вами такси. Требуется опознание. Скорее всего, ирландская разведка подменила тело. Или же по документам Данило приехал другой человек...

— Подождите, а кто там у вас смеется?

Данило все это время всхлипывал и трясся, а Петя зажимал ему лицо рукой.

— Это не смеется, а рыдает посол Бразилии!

Тут Данило вырвался от Пети и стал зычно гавкать от смеха. Девки узнали его по голосу.

— Передайте вашему другу, — сказала соседка возмущенно, но все-таки по-английски, — что он самый плохой и неприятный гражданин Бразилии, которого мы только встречали! И даже из всей массы населения Земли он выделяется своей особенной мерзостью!

В семь утра Олег пошел за пивом. Его возвращения я уже не дождался, углубился в себя. В 10 у Данило был запланирован визит в музей Глинки, но очнулись мы почти синхронно около 13 часов. Чувствовал я себя ужасающе, даже не поверил поначалу, что так бывает. Я умирал, хотелось дристать и блевать одновременно. Никогда еще проблема выбора не стояла передо мною так остро. Не знаю, какие желания имел Данило; он просто тихонько скулил в дальнем углу подвала, держась за горячую батарею. Ни в музей, ни на свидание в тот день он не пошел.

Следующим вечером я пригласил его на экскурсию, прогулку по центру Москвы. Погодка стояла премерзкая, мелкий дождик, чуть больше нуля на градуснике. Чтобы Данило не заблудился, встречу назначили возле Мавзолея. Под часами. Он радостно повторял: «Ок! Red square, Lenin's mausoleum, 6 p.m.! Ок!» Темп я взял бодрый, и через полчаса Данило начал кряхтеть и отставать. Я подбадривал его и протащил за собой еще несколько километров. В конце концов бедняга совсем выбился из сил, и мы зарулили в кофейню. Там, извиняясь и заикаясь, Данило признался, что почти не может ходить пешком. В пятке у него железная спица, и при ходьбе она впивается изнутри в плоть, а иногда даже просовывается в ботинок.

Три года назад, утром в четверг, Данило решил посетить Дублинский музей естественной истории. Это солидное викторианское здание, внутри прохладно и пусто — дублинцы не так уж интересуются природой. Данило купил билет и стал подниматься по лестнице из портлендского камня на второй этаж, следуя указателю «начало экспозиции». В этот момент лестница рухнула. Обломки портлендского камня раздробили Данило ногу, и кость пришлось скреплять металлической спицей. Операция прошла не очень удачно. Поэтому в иные дни Данило ходит с костылем и гулять не может. На мое предложение он согласился из вежливости и никак не мог себе представить, что центр Москвы настолько огромен.

Не знаю, добился ли Данило научных успехов, помимо согласия Понятовского на перевод книги. Он прожил у Пети почти две недели и, кажется, ни разу не смог вовремя проснуться, собраться, явиться, вернуться. Удивительно, что у него получилось уехать из Москвы. Однако пользу он все же принес: примерно через месяц он вдруг прислал нам весь архив American conductorless ensemble, который раздобыл в библиотеке Карнеги-холла. Оказывается, в конце 20-х годов в Нью-Йорке существовал оркестр без дирижера, организованный по модели и в подражание Персимфансу. В этом архиве сохранились афиши, программки, газетные вырезки и фотографии.

Кипучая анархическая деятельность возрожденного Персимфанса оказалась чересчур шумной для театра «Школа драматического искусства». Наши репетиции пресекала милиция, после концертов мы самостийно разжигали камин в фойе и до утра пили возле него водку. К нам на выступления заявлялась вся московская пресса, бомонд и андерграунд. Во избежание лишней суеты в театре нам перекрыли кислород. Эйфорические соки первых успехов еще будоражили кровь, мы неуемно мечтали и строили планы. Но настоящее, большое дело все никак не подворачивалось.

И тут у нас появилась Любка.

Продолжение читайте здесь.