Все записи
12:11  /  27.12.18

1444просмотра

Данилиада, вторая серия. Истории о том, как мы с Петей и ребятами возрождали Персимфанс и что из этого вышло

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Wikimedia Commons
Иллюстрация: Wikimedia Commons
Эдгар Дега, «Оркестр оперы»

В этой серии бразильский ученый и виолончелист Данило Шаиб приезжает за полярный круг, чтобы играть в Персимфансе, но не может настроить инструмент, а Ленин встает из гроба и дирижирует «Интернационал». Начало читайте здесь.

… у нас появилась Любка. Началось всё с аварии. Петя поехал к Любке в Норвегию. Любка веселая. С ней легко. Она встретила Петю в аэропорте на автомобиле, и по пути они вылетели с трассы в сугроб. Петя с Любкой слишком много ржали и слишком быстро ехали. Слава богу, они остались целы. 

Далеко на Севере, за полярным кругом есть город Киркенес. Каждую зиму, в феврале, Любка проводит в Киркенесе фестиваль Barents Spektakel. Он посвящен сотрудничеству стран Баренцева региона. А что лучше может показать возможности диалога, чем оркестр без дирижера?

Вот что мы придумали: русские и норвежские музыканты соберутся на неделю в Киркенесе, как следует порепетируют и сыграют концерт международным Персимфансом. Программу составили «экспортную»: Увертюра к «Руслану» Глинки, «Ромео и Джульетта» Чайковского и фортепианный концерт Мосолова.

Любка разослала запросы во все норвежские оркестры. Откликнулся — и с большим энтузиазмом — Образцово-показательный военный духовой оркестр Северной Норвегии. Мы с Петром Эдуардовичем навестили этот самобытный коллектив в городе Харштадт, чтобы заранее познакомить с нашими персимфансовскими принципами работы. В дороге мы как следует выпивали и закусывали и на следующее утро почти проспали репетицию. Нам повезло, что поселили нас прямо в том же здании, где находится их репетиционная база.

Помятые и вялые, без завтрака и душа, мы сразу приехали на лифте в оркестровую студию. 9:02. Идеальная тишина. Музыканты — и мужчины, и женщины — в парадной форме с позументами и эполетами, сидели с прямыми спинами, держа перед собой инструменты. Они были готовы заиграть через мгновение — по первому сигналу. Расположены они были идеальным полукругом и смотрели прямо перед собой — на рояль и контрабас, выставленные на месте дирижерского подиума. Петя испугался, сел за рояль и стал смотреть в партитуру, подавляя похмельную тошноту.

Любка представила нас, опасливо смерив наши жалкие фигуры своими хитрыми зелеными глазами.

Я понял, что надо пошутить.

— Братцы! — гаркнул я a'la Koutouzoff, правый глаз мой сам собой зажмурился. — Мы присланы сюда русским правительством, чтобы разрушить дисциплину в Норвежской армии! Мы научим вас играть без дирижера и воевать без приказа!

Братцы пошевелились, улыбнулись и опять замерли, вперившись в нас с Петей. Петя ковырял в носу.

— А что вы на нас смотрите? — сказал вдруг Петя после мучительной паузы.

Военные растерялись, как и мы.

— Да! Вы друг на друга смотрите! Вы неудобно сидите. Давайте пересаживаться.

Порядок смешался, норвежцы переставляли стулья, садясь лицом друг к другу — в круг.

— С чего будем начинать репетицию? Есть предложения?

Молодая круглолицая женщина — второй кларнет — робко встала со своего места:

— Разрешите обратиться?

— Обращайтесь к вашим коллегам!

Она сказала, пугаясь звука своего собственного голоса:

— Может, начнем с Глинки?

— Отличная мысль! Братцы, давайте проголосуем! Кто за то, чтобы размяться на Глинке и продолжить Чайковским?

Норвежцы, на всякий случай, оглядываясь, медленно подняли руки. «За» единогласно.

Через двадцать минут в студии стоял настоящий персимфансовский гвалт, тубист поссорился с саксофонисткой. Она заменяла английский рожок в Чайковском, а в Глинке ей играть было нечего. Но тем не менее она приняла участие в творческом споре о длине четвертей. Петя потирал руки и ухмылялся, всё еще подавляя тошноту.

Кое-как проиграв «Руслана», мы решили сосредоточиться на «Ромео». И тут выяснилось, что флейте-пикколо не хватает нот. У меня была приготовлена флешка со всем нотным материалом, и мы втроем с Петей и пикколисткой поднялись на второй этаж в оркестровую библиотеку, чтобы распечатать флейтовую партию.

Только лишь я воткнул флешку в разъем, за стеной, в соседнем кабинете, разразился скандал: звон, брань, топот. В библиотеку ворвался красномордый полковник, он орал по-норвежски и тыкал то меня, то Петю в грудь большим пистолетом, отгоняя от компьютера. Мы подняли руки вверх:

— Нихт шиссен!

— Кто такие? Русские?!

Вступаться за нас сбежался весь оркестр: кажется, мы успели понравиться ребятам. Полковник, так и быть, не стал нас арестовывать. Он ограничился тем, что растоптал каблуками мою флешку и удалился восвояси. Как нам объяснили, компьютер в оркестровой библиотеке подключен к внутренней сети НАТО, закрытому военному интернету. Там, помимо прочих интересных сведений, выложена крупнейшая коллекция маршей. Любой армейский оркестр альянса может ей воспользоваться. Моя флешка возмутила антивирус на полковничьем компьютере. До пенсии полковнику оставался всего год, а тут такое — русские проникают в святая святых из соседней комнаты.

На следующий день Петя с Любкой поехали в штаб на совещание: как перебросить оркестр на фестиваль. За длинным столом собрались представители флота, авиации, сухопутных сил, инженерных войск и снабжения.

Начштаба предложил переброску по воздуху. На вертолетах. Комендант аэродрома запросил сводку о метеоусловиях в первой декаде февраля за последние десять лет. Исходя из имеющихся вводных данных (сроки выполнения, количество личного состава и обмеры оборудования, технические характеристики эскадрильи, длина светового дня и вероятные погодные явления в зоне аэродрома прибытия), вероятность успеха операции оцениваем в 60 процентов.

Что скажут моряки? В означенный период два фрегата и четыре АПЛ участвуют в учениях в Атлантике, суда для переброски оркестра в Киркенес (транспортный корабль, ледокол и ракетный крейсер для осуществления прикрытия) придется снимать с боевого дежурства.

Задор сменился досадой, начштаба нервно молотил пальцами по интеркому. Разрешите обратиться? — робко привстал управляющий оркестром. Валяйте! У нас в оркестре есть два автобуса... Управляющий оркестром смотрел на собственные брюки. Два новых автобуса... Может, мы на автобусах поедем?

— Вам хотя бы бензовоз нужен?

— Никак нет, у нас спецталоны на заправку...

— Секундочку! А литавры и контрабас как вы повезете?!

— А у нас и грузовик свой есть...

Начштаба стал совсем грустным.

Мы собрали отличную команду в Москве. Подобной струнной группы я до тех пор живьем не слышал. В Киркенесе к нашим струнникам прибавлялись артисты Мурманской филармонии. Из Осло прибывал холеный столичный арфист. В ударную группу вступал добровольцем выдающийся художник-перформансист Амунд Свен. Ансамбль получался что надо. Но Пете чего-то не хватало. Изюминки.

И тут Петя вспомнил про Данило. Он ведь не только снискал славу выдающегося бразильского ученого. Данило называл себя виолончелистом.

— Ты уверен, что он умеет играть?

— Да по фигу, он же фанат! Нам такие люди нужны!

Мы за несколько месяцев выслали Данило расписание, партитуры и партии со штрихами и вилками. Билет его оказался самый дорогой: Дублин — Лондон, Лондон — Франкфурт, Франкфурт — Осло, Осло — Киркенес.

Февраль. Норвегия. Полярная ночь. – 35℃. Большие ладные дома. Люди, одетые в разноцветные комбинезоны, ходят на лыжах, катаются по замерзшей реке на снегоходе. Чистая дорога посыпана гранитной крошкой. В фойе отеля подают крабов, окна выходят на фьорд. Любка смеется. Она всегда смеется. Ну что, где же наш Данило? Любка смеется. Его встречал водитель в аэропорту, но Данило не прилетел. Будем искать!

Данило прибыл только к вечеру третьего дня. Он потерялся на первой же пересадке и последовательно пропускал вылеты в каждом следующем аэропорту. Мы от души над ним нашутились; он не показывал ни капли раскаяния. Когда на следующее утро я спустился на завтрак, Данило так и сидел в фойе с чемоданом и виолончелью, хихикал и пил кофе. В номер он явно не поднимался и спать не ложился.

— Ты в курсе, что у нас через полчаса групповая репетиция?

— Да, конечно! — Данило потряс листком с расписанием.

— А куда идти, знаешь?

— Не знаю, но я спрошу у прохожих, где тут концертный зал.

— Хочешь, пойдем вместе?

— Нет, у меня еще есть один важный звонок!

Мы уже 40 минут утюжили сложные места из Мосолова виолончелями и контрабасами, когда в наш класс наконец-то ввалился Данило. Петр Петрович, концертмейстер виолончелей, выразил мне взглядом недоумение. Данило раскрыл футляр и достал инструмент. Руки его дрожали, он хихикал и суетился. Все его ждали. По тому, какие звуки он извлек, пытаясь настроиться, стало понятно, что виолончели он не касался несколько лет. Может быть, десять. Петр Петрович опять очень выразительно взглянул на меня.

— Данило, будь другом, выйди в коридор, настройся там.

Данило задрожал еще больше, спотыкаясь, вышел за дверь, но удалиться не догадался, стал извергать мерзкие звуки прямо под нею. Петр Петрович опять посмотрел на меня. Я положил контрабас, взял Данило за руку и отвел в соседний свободный класс. Мы продолжили чистить пассажи.

Данило вернулся минут через пятнадцать, якобы настроенный. И стал искать ноты, чертыхаясь и вскрикивая, что они же только что были здесь! Мы подсадили его за пульт к мурманской виолончелистке. Она явно волновалась и хотела не ударить в грязь лицом перед иностранцем. Взялись повторить только что выученное место для закрепления. Звучала лажа.

Петр Петрович был значительно раздражен, у него даже щеки покрылись нервным румянцем.

— Гриша! Мы что, зря здесь два дня корячились? Всё переучивать будем?

В пищеводе защипало, я понял, что придется исполнить роль палача. Это упоительное и мерзкое чувство.

— Сыграйте вдвоем, пожалуйста?

Данило и мурманская виолончелистка изобразили нечто чудовищное. Причем мурманской виолончелистке казалось, что это она играет плохо. Она стала стараться изо всех сил и качаться в разные стороны. При этом на лице ее расцветало жгучее недоумение. Данило же судорожно лапал гриф и с ужасом озирался на свою левую руку, как будто на виолончель напала дикая змея, и вдруг выронил смычок.

— Это ******. Я пойду курить, — не выдержал Воробей.

Я поманил Данило пальцем за дверь. Он всё понял и понурился, как баран, которого повели резать.

— Ты опоздал на два дня и сорок минут на репетицию. Ты не готов, не выучил партию. Давай так: у тебя есть пустой класс и время до ужина. Ты сыграешь экзамен Петру Петровичу. Если он одобрит исполнение, то завтра можешь прийти и работать со всеми вместе. Если нет — просто отдохни, погуляй. Начальству ничего говорить не будем, им всё равно, сколько виолончелистов играет в оркестре. 

Данило зарыдал.

— Я понял, что ты хочешь сказать. Я учил партию! И у меня достаточно техники, чтобы сыграть это место. Я не знаю, почему оно не получается!

И он опять с ужасом покосился на свою левую руку.

Данило сложил инструмент в футляр и зашаркал к выходу. Он схватился за свои седоватые космы и весь содрогался от рыданий.

Я вернулся в класс. Все молчали. Женщины плакали.

— Что ты с ним сделал? — спросила Оля Дёмина.

— Уволил!

— Зачем вы так! — сказала с чувством мурманская виолончелистка, — он ведь такой хороший мальчик! Просто растерялся, и всё!

Петр Петрович взглянул на меня сурово, но с одобрением.

Данило не пришел на обед.

На ужине тоже не появился. Наши ребята рассказывали, что на прогулке оказались довольно далеко за городом и видели на снегу волчьи следы. «Да, здесь полно диких зверей», — говорили норвежцы. Меня мучила совесть. Я звонил Данило и посылал сообщения. Телефон его был выключен. Стучал в дверь его номера. Прислонялся к ней ухом. Тишина.

Глубоко за полночь мы сидели втроем с Петей и Любкой в лобби. Я уговаривал Любку обратиться к военным и начать поисковую операцию. Любка смеялась. Петя потихоньку, пока Любка отвлекалась, пытался выведать, насколько все-таки Данило безнадежен как виолончелист:

— А что, вообще ничего не играет? Даже настроиться не может? Да ладно! Может, с ним надо позаниматься? Он просто растерялся!

Около двух часов ночи автоматические стеклянные двери с жужжанием разъехались. На пороге стоял Данило. Он был весь покрыт инеем и, казалось, еле слышно звенел. Его длинные кудри сплавились в монолитное ярмо с шарфом и двумя сосульками, свисавшими из ноздрей. Из-под навива бровей мерцали огарки безумных глаз. Заскорузлое пальто было похоже на крышу, сорванную ураганом. На ногах Данило тащил круглые плотные сугробы.

— Ты где бродил, мудила? 

Петя стал радостно обивать с него снег ручкой гостиничного зонтика.

— Я понял! — повторял Данило, зубы его выстрачивали нечеловеческую дробь.

— Что ты понял? Ты волков видел?

— Видел. Я понял! Я буду фотографировать. И снимать видео. У меня очень хороший фотоаппарат.

На следующий день он стал как ни в чем не бывало радостен и свеж. Тусовался круглые сутки, познакомился со всеми женщинами на фестивале. На наших последующих репетициях Данило беспрерывно циркулировал по залу: залезал под потолок, ложился на пол в поисках интересного ракурса, беззастенчиво целился объективом прямо в лицо музыкантам. Концерт он снимал с двух точек: постоянно бегал то на балкон, то к сцене, что-то крутил и настраивал в своих камерах. Данило даже накричал на нас с Петей, что мы не предупредили его о нашем перформансе и он оказался не готов зафиксировать его для истории.

Мы давно хотели как-то использовать сходство нашего товарища Воробья, контрабасиста, с Ильичом. Сначала казалось достаточным нарядить его в костюм-тройку и соответственно подстричь бородку и бахрому вокруг лысины. Пусть в таком виде играет на контрабасе. Но затем появилась новая идея. Ленин — талисман оркестра без дирижера. Все-таки при его власти был основан Персимфанс.

В начале концерта все настроятся. И в этой священной паузе, когда публика ждет появления маэстро, энергичным шагом на сцену выйдет Ильич. То есть Воробей. Поклонится. Затем проследует на свое место в оркестре; возьмет контрабас. И мы заиграем без всякого дирижера. Ведь смешно же?

Воробей очень волновался и попросил отдельно порепетировать его выход. Мы договорились встретиться на площадке за два часа до концерта и выстроить мизансцену. Когда мы пришли в зал, Воробей спал в кофре из-под моего контрабаса. Возвращаться в гостиницу после генеральной репетиции он поленился.

— *****! Гениально! — заорал Петя. — Ты там так и лежи!

Мы вывезем Ильича в закрытом гробу на колесиках, торжественно водрузим на сцену и расстегнем замки. Сядем — Петя к роялю, я за контрабас. Потом Воробей откроет крышку. Окинет публику торжествующим взором. И, заправив большие пальцы в проймы жилетки, энергично прошагает на свое место. Как только он возьмет инструмент — сразу жахнем Глинку.

— Только не смотри никому в глаза, — учил Петя Воробья, — а то расколешься!

— В смысле?

— Ну, ржать станешь.

— Так куда смотреть-то?

— За горизонт — в коммунистическое далеко! Ты — вождь, понимаешь?

Ребята сидели на сцене. Нарядные. Растерянные. Они вертели головами, ища троих пропавших. Мы им ничего не сказали заранее. Настроились. Публика притихла. Мы с Петей медленно, держа спину, провезли контрабасовый гроб на колесиках через весь зал. Надо сказать, Воробей оказался довольно тяжелым. Поднять его на сцену и сохранить при этом торжественность было непросто. Мы сели. Влад, первая скрипка, хотел было дать ауфтакт, но Петя, прищурившись, помотал головой. Откинулась крышка — вскрикнула женщина в зале. Северокорейская делегация в первом и втором рядах отпрянула в священном ужасе: Воробей очень похож на Ленина! К нему ринулись фоторепортеры и застрекотали затворами, засверкали вспышками. Воробей неспешно поднялся, отряхнул брюки и стал было обращать взор в коммунистическое далеко, но по дороге, ища одобрения, встретился глазами со мной, а потом с Петей. Я сжимал челюсти по-крокодильи. Петя вцепился в щеки ногтями. Но мы выдержали, мы выстояли. Мы победили. Лик Ильича осветили прожекторы — зал с восторгом выдохнул. Вождя узнали. Даже на галерке. Воробей насладился зарей человечества, заложил большие пальцы за жилет и, лихо повернувшись на каблуках, промаршировал на свое место рядом со мной — по самому длинному пути, вокруг всего оркестра. Взял контрабас — смех — мы жахнули Глинку. «Руслан» получился ужаленный — у девчонок текла тушь, кларнеты иногда взвизгивали, Петя опустил голову в рояль, его плечи колыхались. 

Мы имели громадный успех, и на бис играли «Интернационал» на трубках старого органа городской кирхи. «Интернационалом» дирижировал Ильич. Лишь только стихли аплодисменты, к Ильичу выстроилась очередь из корреспондентов, его окружили телекамеры: все хотели взять у Ленина интервью. Журналисты галдели, тыкали ему в лицо микрофонами — а Воробей опять глядел за горизонт и молчал. В консерватории Воробей ходил на французский и даже получил «отлично» в диплом. Но говорить не мог ни на каком иностранном языке. Ситуация становилась нелепой. Мы поспешили на выручку товарищу. 

— Для начала мы хотим сделать заявление! — Петя сразу взял быка за рога. — Господа журналисты, наш Ленин — немой. Мы одолжили его на время в Мавзолее, поэтому отступите на шаг назад. Его ткани очень хрупкие, не дай Бог что случится. А в понедельник в 10 утра он уже должен быть на службе. Лежать под стеклом.

Воробей самодовольно кивал.

— Рута Бирзуле, латвийское национальное телевидение. Как вам удалось оживить Ленина и зачем он понадобился Персимфансу?

— Нам хотелось отблагодарить вождя, ведь при Ленине, в 1922 году, был основан Персимфанс. За годы своей ритуальной работы он соскучился по живому общению с молодежью. К тому же Ильич, как известно, очень любил послушать Бетховена, попеть в хоре.

Я, видя, что Петя закапывается, перехватил мяч:

— Наверное, в Латвии еще помнят, что мозг Ленина как выдающийся памятник природы был бережно изъят после приостановления активной деятельности вождя. Теперь он хранится в Институте мозга, им занимаются ученые. Нам выдали его часть, достаточную, чтобы Ленин ходил и мог играть на контрабасе. Из соображений безопасности речевой центр и лобные доли, ответственные за политическую активность, остались в институтской лаборатории.

— У нас в ансамбле диктатура музыки! И даже самые выдающиеся личности, вожди, не размахивают руками просто так, навязывая всем собственную трактовку. Они приносят пользу искусству конкретными делами, звуками — например, игрой на контрабасе, — заключил Петя.

— Нам пора: Ильич перегревается, нужно срочно положить его в ледяную ванну!

Мы взяли Воробья с двух сторон под локотки и увели в гримерку.

— Чуваки, вы чего там, *****, про меня говорили? — подозрительно спросил Воробей.

Спустя год после концерта Данило прислал фотографии. Один снимок был сделан издалека, из-под потолка зала. С выдержкой получился явный перебор: Персимфанс на фото выглядел смазанным яичным желтком в маленькой клетке железных ферм для световых приборов. На другой карточке точка съёмки располагалась, наоборот, на полу. На ней мы как раз играли «Интернационал» — на балконе. Фокус и тут не особо удался: в кофейном сумраке скорчились серые фигуры с трубками во ртах, зато у Вани Бушуева глаза горели красными семафорами, а лысину преподобного Воробья венчал зловещий бирюзовый нимб. На третьей фотографии всё было даже ничего, старались альты и валторны, но в кадр заглядывала четвертушка радостной морды самого Данило. 

Видео длилось полторы минуты, подрагивало и подпрыгивало. За кадром Данило назойливым шепотом говорил по телефону на португальском языке. 

В следующей серии Данило показывает свое истинное лицо; я встречаюсь с бразильским министром экономики, после чего министра сажают в тюрьму; а Петя находит китайского рэпера. Пока я пишу эти истории, Персимфанс репетирует «Вертеп» Карманова. Концерт состоится 11 января 2019 года в Зарядье.

Комментировать Всего 1 комментарий

Проза Кротенко -шедевр! Бис, Григорий!

"... наш Ленин — немой. Мы одолжили его на время в Мавзолее" - Именно, не вечно живой, а немой!) Если 11 января в Зарядье на таком же уровне сыграет кротенковская  "банда"   "«Вертеп» Карманова,  останется только пожалеть, что не смогу приехать в Москву и присутствовать!