Все записи
11:28  /  3.04.19

3339просмотров

Как научиться музыке

+T -
Поделиться:
Фото: Unsplash
Фото: Unsplash

14 апреля в Зарядье Персимфанс устраивает ВОСКРЕСЕНЬЕ им. АВАНГАРДА. Мы покажем «Броненосец "Потёмкин"» Эйзенштейна с оригинальной музыкой Эдмунда Майзеля. Позавчера я ехал в метро на репетицию "Броненосца", читал новости. Путин пообещал Вале Урюпину, что не даст министру Мединскому раскулачить музыкальные школы и превратить их в кружки граффити.

И стал думать.

Я занимаюсь музыкой всю жизнь.

Моя бабушка — оперная певица — рассказывала мне на ночь оперные либретто вместо сказок. Истории в операх всегда очень запутаны. Засыпал я быстро.

В 4 года меня “отдали на музыку”. В нашем же доме на улице 8-го марта жила Римма Петровна, знаменитый на всю Москву репетитор для маленьких. Я был очень вредным ребенком. Но слава Риммы Петровны пошла не из пустого звука. Уже через час я заиграл по нотам. Щёки дедушки краснели, как десять рублей, которые он протянул, прощаясь, репетитору. Он тоже хорошо пел басом. Дедушка достал из-за пианино папку со своими нотами и поставил на пюпитр “Арию варяжского гостя”. Мой аккомпанемент его нисколько не смутил.

Я поступил в Мерзляковку, мне было 5 лет. Через год пошёл в «обычную» школу — в соседнем Столовом переулке. С углублённым изучением испанского языка.

«Burro» — значит «осёл». Моё первое слово в испанском. Так мы дразнили Мигеля. Его родители работали в посольстве, по-русски Мигель совсем не говорил. Мы окружали его, тыкали в него пальцами и галдели: «!Burro, burro!». Мигеля это ярило, он бесстрашно бросался один на двадцать человек, рычал и кусался. Именно его бешеный гнев доставлял нам радость. Значит, слово работает!

Недавно мой студент Карлос рассказал мне, что при Франко худшим ученикам в каждом школьном классе надевали на голову ослиные уши. Моим первым уроком испанского стала одна из мерзостей франкистской диктатуры.

В нашей «обычной» школе тоже была «Музыка». Вела эти занятия Вероника Александровна Литвинчёва. Она придумывала свои слова к мелодиям популярной классики. Причём, на иностранных языках. Вероника Александровна хвасталась, что попала в книгу Гиннесса. Она сочинила стихи к основным шедеврам классической музыки более чем на 40 языках, которых не знала.

На её уроках нам было очень весело. Мы плевали жёваной бумагой из развинченных ручек в портрет советского композитора Кара Караева. Особым шиком считалось попасть в его крупный нос. Французские слова Соль-минорной симфонии Моцарта было очень приятно коверкать, пересочинять, превращать в абракадабру. Впрочем, они таковой изначально и являлись. Веронику Александровну никто из нас не любил, потому что она с пристрастием проверяла сменку перед входом в класс.

Мы были соперниками. Я иногда выходил к доске — играть на фортепиано. Поправлял её ошибки в нотном письме с места. Однажды она сказала мне: «Кротенко, если ты такой умный, следующий урок будешь вести сам». Я приготовил доклад о Чайковском. Главной его изюминкой стало изобличение любви Петра Ильича к мальчикам. «Кротенко, садись! Это нигде не доказано!».

Несколько лет назад я встретил её на детской площадке возле дома в Скатертном, где она жила. Лицо её было перекошено инсультом. Я подошёл, поздоровался, она меня не узнала. Сказала, что сменку не проверяла никогда. Спела Моцарта на французском. Первое время после инсульта она не могла говорить и ходила с трудом. Только благодаря занятиям на рояле — каждый день, через силу, по нескольку часов, — она смогла восстановить речь и начать самостоятельно передвигаться.

Музыкальную школу я прогуливал. Каждая встреча с преподавательницей по фортепиано для меня была мучительной. Наблюдая, как она поднимается по лестнице, я изо всех сил желал ей споткнуться, упасть и сломать руку. Или, лучше, ногу. В сольфеджио для меня тоже не было ничего интересного. Слух у меня всегда был хороший, написать диктант мне ничего не стоило.

Утром в субботу я садился на двенадцатый троллейбус и выходил у гостиницы «Интурист». Первым делом — в мавзолей. Медленно проходил по кладбищу у кремлёвской стены. Затем направлялся к ЦУМу. В витрине со стороны Кузнецкого выставляли телевизоры на продажу. Их было несколько сотен. И по всем показывали дятла Вуди. Я замирал возле витрины часа на полтора, а затем не спеша возвращался домой.

Однажды на зачёте по специальности мне поставили трёшку. В мерзляковке это значило, что меня попросили на выход. Бабушка объявила мне бойкот. Но вместо свободы я очутился в классе контрабаса.

Контрабасисты научили меня трудиться. Я понял, что такое дисциплина, ответственность. Я начал анализировать музыку, услышал связь между собственными физическими ощущениями и звуком.

Сегодня я сам преподаю в консерватории. Часто со студентами ВУЗа приходится начинать с нуля. Как держать смычок, ставить пальцы на гриф. Нужно правильно расположить своё тело за инструментом. Это мучительный процесс. Мои ребята учатся самостоятельной работе - как себя вести между уроками по специальности. Оказывается, нужно ещё читать книжки, ходить в театр, слушать музыку - и, о ужас! не только записи контрабасистов.

Научиться математике можно лишь самостоятельно решая задачки. Музыка когда-то была частью математической науки. Заниматься музыкой только в теории невозможно. Надо петь, играть на инструменте.

Лет сто тому назад каждое дело было озвучено. Работяги на стройке пели, поднимая бревно на стропила. Уличные торговцы, ремесленники, нищие - все производили музыкальные звуки. В церковь ходили не только молиться. Ходили на диаконов. Легендарный Максим Михайлов считался лишь третьим среди московских диаконских басов. В каждом приличном доме стояло фортепиано. Деревенская жизнь была озвучена от рождения до смерти, от утреннего рожка пастуха до колыбельной. Сегодня поют в основном пьяные. Песнями называют речёвки рэперов.

Музыка была и будет всегда. Жизнь сама по себе обладает ритмом. Чтобы начать понимать музыку, надо обратить внимание. Внимание — на сам звук. Возможно ли этому научить в «обычной» школе за один урок в неделю?

Вряд ли вы воспитаете профессионального убийцу на школьных занятиях по НВП. Чайковский не выйдет с урока пения в 6-м «Б». Но шанс взглянуть на звук как на художественное явление, на музыку как универсальный язык должен быть у каждого.

В конце концов, моих школьных знаний в кастильяно хватает, чтобы преподавать контрабас испанцам. В образовании важно правильно расставить акценты. Для этого нужно быть хорошим музыкантом.