Все записи
15:23  /  19.05.15

8779просмотров

О гимне

+T -
Поделиться:

Я учился в «испанской» 110 школе на Никитских воротах. Каждое утро мы с бабушкой выходили из метро «Горьковская» и садились на троллейбус напротив издательства «Московские новости». Бабушка запретила себя называть бабушкой. Она – Верочка. Каждое утро Верочка отвечала лёгким поклоном зеленоватому Александру Сергеевичу: «Здравствуй, Пушкин!». Мне нравилось, как гранитные буквы на пьедестале складываются в смешные слова «тунгусъ» и «калмыкъ».

«Burro» - первое слово, которое я выучил на испанском. На «burro», осла, очень обижался Мигель, он свирипел, пихался в грудь и плакал от злости. Мигель был чьим-то сыном из посольства на соседней улице Наташи Качуевской. Мы окружали чужого всем классом и дразнили, наслаждаясь его гневом. Однажды после перемены он набросился на учительницу: разбегался, ударял её двумя руками в желудок и выл, не давая войти в класс. Оксана Борисовна, молодая и злобная тётка, с узкими глазами и выбеленной перьями короткой стрижкой, поначалу опешила от напора Мигеля, но всё-таки прорвалась внутрь. Из класса раздалась её надсадная ругань. Несчастный Мигель насрал в проходе между партами и прикрыл своё говно оторванной обложкой от тетрадки. На ней печатали текст гимна СССР. Кажется, она его даже тыкала туда носом.

Надо сказать, пользоваться сортиром в школе просто невозможно. На переменах там курили старшеклассники, просто зайти и пописать было немыслимо. Не говоря о том, чтобы сходить по-большому – никаких кабинок, даже на нижнем этаже для маленьких, не устроено. Отдельное развлечение - затолкать кого-то из пацанов в девчачий туалет.

Однажды на уроке Оксана Борисовна спросила: «Дети! Кто ваш любимый поэт?». Дети пригнули головы. В солнечных столбах клубилась волосистая пыль. Я поднял руку.

- Да, Кротенко?

- Оксана Борисовна, мой любимый поэт – Пушкин! – с постыдной радостью вскрикнул я.

- Молодец, Кротенко! У Ленина тоже любимым поэтом был Пушкин!

И она вдруг подарила мне красный альбом «Детские и юношеские годы Ильича». Я и теперь на него смотрю – он стоит, тонкий и выцветший, в моем книжном шкафу. В альбоме есть иллюстрация: жёлтая страница из дневника Ильича с отметками за полугодие.

Я гордился тем, что запомнил третий куплет гимна: «В победе бессмертных идей коммунизма мы видим грядущее нашей страны». Обычно до этого места не допевали: «Союз нерушимый сидит под машиной и кушает кашу за Родину нашу», - довольно сообщал нам Димка Пузанов и все очень смеялись. Пропеть начало третьего куплета – это был шик.

Я щёлкаю программы телевизора моей памяти. Вот ироничный Листьев в подтяжках доказывает, что быть жирным – это не стыдно. Мы с мамой и братом обвиваем очередью сквер, чтобы попасть в «Макдональдис», как я его называю с «греческим» акцентом. Мы фотографируемся на выходе с грустной ручной обезьяной. Такие же растерянные ушастые рожи у танкистов, они застенчиво торчат из люков возле «Известий». Из пушек свисают мятые гвоздики, всё весело и понарошку.

К Верочке на день рождения собираются товарищи из отдела. Тётя Неля Соколова, подняв кулаки, с жаром выводит контральто: «Гайдар! Гайдар!», - а Степан Егорыч со зловещей улыбкой лопает селёдку и ехидно приговаривает, что харе Егор Тимурыча самое место на банках тушёнки, жаль не поместится. «К стенке! К стенке! Просррррали стррррану!», - яростно плюётся Иван Палыч. Тётя Таня берёт аккордеон и поёт: «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам». Верочка сообщает, что теперь хоронят стоя, в целлофановых пакетах, зарывают до пояса. Чтоб с’экономить на памятнике. Руки с мылом – чай без сахара.

Мой одноклассник Димка Пузанов живёт в Скатертном переулке, на последнем этаже большого доходного дома. Он с восторгом рассказывает, что когда по CNN стреляет танк – через секунду в окне слышен залп живьем: зыкански! Мы с мамой гуляем с эрдельтерьером по кличке Лацис по улице Юннатов и слушаем, как в Останкино работает пулемёт. Я забираю брата из музыкалки на 1905 года и пялюсь в заднее окно 5-го троллейбуса на обгорелый Белый дом.

В толстой пластмассовой коробке радиоточки живут тараканы. Они суетятся по хозяйству, грызут крошки, сношаются, подыхают. Они засрали все провода: радио перестало выключаться. Можно выткнуть вилку из розетки, но что-то лень. По выходным тараканы выбираются на дачу - в часы с кукушкой и гирями-шишками. Они разгильдяйски застревают в в шестерёнках, и оттого часы врут, кукушка путает куплеты. В 6 утра Верочка встаёт и варит нам пшённую кашу на завтрак. Радио исторгает гимн. Без слов, он сыгран на каких-то алюминиевых тубах. Музыка Глинки. В его немоте чувствуется сиротский вкус зубного порошка. Гимн - это хороший знак: можно спать ещё целых 45 минут.

Из школы я вынес две загадки. Первая - кто этот таинственный Эль Регистан, сосед Михалкова по тетрадной обложке? А вторая –  где достать «Четвероевангелие» Толстого? Людмила Карловна, учительница русского, рассказала нам, что Фет обещал Льву Николаевичу свою кожу на переплёт, если он выучит древнегреческий и заново переведёт Евангелие. Толстому оказалось не слабо, но Фет продолжал носить свою кожу и есть котлеты из зайчатины: «Дайте мне хороших щей и горшок гречневой каши... ммммммм... и больше ничего...». История была классная. Я вспоминал про это каждый день, пока не наткнулся на «Четвероевангелие» в Доме книги. Переплёт у него зелёный. Эта книжка тоже у меня в шкафу – между «Детскими и юношескими годами Ильича» и «Судебной медициной» Попова.

Лето мы проводили в деревне у деда в Ростовской области. Маленький чёрно-белый «Турист» еле улавливал сигнал, в 9 вечера мы смотрели последние новости, если было электричество. Мы с братом мыли ноги, когда Верочка закричала из хаты: «взорвали переход на Пушке»! Сквозь помехи мы смотрели повторы: из перехода вываливается дымок, а затем выбегают копчёные люди в оборванной одежде. Здравствуй, Пушкин. После 9-го класса я стал ходить не в Столовый, а в Мерзляковский переулок – в музыкальное училище. Когда вернули наш старый гимн с тетрадок, я обрадовался. В основном из-за третьего куплета: мой товарищ Воробей научил меня играть на гитаре, и я мог легко сбацать гимн целиком со всеми словами. Слова о победе коммунизма звучали дико сочно. Девки курили и смеялись. Однажды Воробей принёс в училище газету. Там говорилось, что объявлен конкурс на новые слова для нашего старого гимна. Мы считали себя поэтами и стали сочинять.

Писать в рифму считалось пошлым. Но для гимна мы себя пересилили. Премьеру устроили в «офисе» - так назывался большой мужской туалет на втором этаже училища. «Офис» располагался над кабинетом директора, и в нем происходили все значительные неофициальные события. Там спорили о вере, курили, пили водку и мечтали о будущем. Там занимались тубисты и репетировала панк-группа «Дохывъ». В «офисе» мы с Воробьём записали альбом хоровой импровизации. Там же прошла премьера нашей версии гимна России. Музыка Александрова, слова А. Воробьёва и Г. Кротенко. Мы напечатали слова на машинке, положили в конверт и отправили заказным письмом в редакцию «Российской газеты». На следующей неделе «офис» закрыли: один весёлый альтист спустил зажжённую петарду «Чёрная смерть» в унитаз. Трубу разорвало, и её содержимое затопило кабинет Лары, директора училища. Её имя писали на подоконниках и партах с двумя значками анархии вместо буквы «а».

Конкурс на новые слова выиграл Сергей Михалков. Это выглядело нагло и нечестно. Первый вариант от автора «Дяди Стёпы» был явно нелепым: «Могучие крылья расправив над нами, российский орёл совершает полёт». Итоговый текст показался нам очень жидким. «Широкий простор для мечты и для жизни грядущие нам открывают года». От былого великолепия осталось лишь надменное прилагательное «грядущие». Вместо Ленина – Господь. Вместо партии – предки.

Из рассказа Михалкова «Огоньку», как они с Эль-Регистаном сочиняли гимн: «Содержание? Надо взять за основу Конституцию СССР. Стихотворный размер? Мы вспомнили часто звучавший по радио «Гимн партии большевиков» со словами В. И. Лебедева-Кумача на музыку А. В. Александрова». Эль-Регистан, оказывается, псевдоним журналиста Габриэля Урекляна. Он составил его из последнего слога своего имени и названия площади в Самарканде. Работал корреспондентом «Известий».

«Изменников подлых гнилую породу ты грозно сметаешь с пути своего. Ты гордость народа, ты мудрость народа, ты сердце народа и совесть его». Это третий куплет из того самого гимна, «Песни о партии» 1939 года. Вот откуда «мудрость народная» растёт. «Подлые изменники» – это они мою прабабку Розу Карловну, наверное, имели в виду. Её расстреляли вместе со всем окружением Крупской после смерти Ильича. А «наш» гимн с тетрадок оказался очередной переделкой, редакцией 1970 года. Интересная мутация: сначала вместо «изменников подлых» появляются такие же подлые «захватчики», их сменяет «грядущее», которое состоит «в победе бессмертных идей коммунизма». И кончается история «простором для жизни».

Ещё из «Огонька»:

« — Основа есть, — продолжает Ворошилов. — Но вот посмотрите замечания товарища Сталина. Вы пишете: «Свободных народов союз благородный». Товарищ Сталин делает пометку: «Ваше благородие?» Или вот здесь: «…созданный волей народной». Товарищ Сталин делает пометку: «Народная воля?» Была такая организация в царское время. В гимне все должно быть предельно ясно. Товарищ Сталин считает, что называть его в гимне «избранником народа» не следует, а вот о Ленине сказать, что он был «великим»».

С 1955 по 1970 гимн играли без слов. Совсем как гимн Глинки по нашему тараканному радио! «Здравствуй, славная столица, сердце Родины, Москва!», - подпевала Верочка алюминиевым тубам. Такие слова были у «Патриотической песни о Москве» до того, как она стала гимном новой демократической России. Но и отсюда, оказалось, пробиваются усы.

Глинка не сочинял «Патриотическую песнь» со словами о Москве. В 1944 году военный дирижёр Багриновский на основе рукописного наброска из глинкинского архива создал пьесу для духового оркестра. А в 1947, в дни празднования 800-летия Москвы, к этой оркестровке были присочинены хоровые партии со словами Алексея Машистова. Сам набросок из архива Глинки озаглавлен по-французски “motif de chant national”, что можно перевести как «народный напев», но переводят как «мелодия национального гимна». Якобы, Глинка участвовал в конкурсе на новый гимн в 1833 году, но уступил Львову.

Налицо явное перенесение событий 1943 года в прошлое. Конкурс на новый гимн действительно проводился, но не Николаем Первым, а Сталиным. Комиссию возглавлял Ворошилов. Советских композиторов и поэтов обязали представить свой вариант. Гимн сочинили А. Александров и Б. Александров, а также товарищи Захаров и Шостакович. Сергею Прокофьеву рекомендовали представить не только собственное сочинение, но и песню, написанную совместно с Хачатуряном.  Хор и оркестр Большого театра исполняли эти варианты, а Сталин сидел в своей ложе и выбирал.

Что до Николая Первого – он просто поручил придворному капельмейстеру сочинить новую музыку на слова Жуковского. В 1816 году, повергнув Наполеона, монархи держав-победительниц договорились, что гимны их стран отныне будут одинаковыми: «God save the King» и «Боже, Царя храни». Николай, спустя двадцать с лишним лет, отправился с визитом в Англию. Торжественная встреча. Сыграли гимн. Потом ещё раз тот же самый. И так весь месяц на каждом приёме.

Михалков:

«В гостиной правительственной ложи щедро накрыт стол.

— Ну что же, по старому русскому обычаю надо обмыть принятый гимн! — говорит Сталин и приглашает всех к столу. Меня и Эль-Регистана он сажает по правую и левую руку.

Здесь рассказ следует продолжить в форме диалога. Как драматургу, мне это удобнее.

Регистан (пытается положить на тарелку Сталина кусок ветчины): Разрешите за вами поухаживать, товарищ Сталин?

Сталин (отодвигает свою тарелку): Это я за вами должен ухаживать, а не вы за мной. Здесь я хозяин… Кстати, кто вы по национальности?

Регистан: Я армянин.

Сталин (с иронией): А почему вы Эль-Регистан? Вы кому подчиняетесь: муфтию или католикосу?

Регистан: Католикосу, товарищ Сталин.

Сталин: А я думал, муфтию…

Регистан (встает, поднимает бокал): Разрешите мне произнести тост.

Сталин: Разрешаем.

Регистан: Я хочу поднять этот бокал за тех, кто с нами работал: за товарища Ворошилова, за товарища Молотова и, наконец, за товарища Сталина…

Щербаков (резко): С этого надо было начинать.

Регистан (растерянно): Я хотел сказать…

Сталин (перебивает Регистана): Разрешите мне реплику. У Чехова есть рассказ про купца, который больше всех пожертвовал на храм, а его фамилию в газете написали последней. Купец обиделся. Я не купец… Продолжайте, товарищ Регистан!

Регистан (оправдываясь): Я хотел назвать по порядку тех, кто с нами работал…

Сталин (обращаясь ко всем): Мы приняли новый гимн страны. Это большое событие… Александр Васильевич Александров создал в свое время музыку Гимна партии большевиков, которая больше всего подошла для Гимна Советского Союза. (Обращаясь к Шостаковичу.) Ваша музыка звучит очень мелодично, но что поделать, гимн Александрова более подходит по своему торжественному звучанию. Это — гимн могучей страны, в нем отражена мощь государства и вера в нашу победу. Товарищ Щербаков! Нам, видимо, надо принять постановление Совнаркома? И назначить день первого исполнения гимна. Мы можем успеть дать команду нашему радио исполнить гимн в новогоднюю ночь?

После очередного тоста — а их было немало — Сталин повернулся ко мне и сказал:

— Не надо пить до дна за каждый тост. С вами неинтересно будет разговаривать».

Новый 2015 год я встречал вдвоём с Верочкой. В 12 часов мы послушали голос Чайковского – «эта трэль могла бы быть лучще!» - и гимн Львова в исполнении хора Санкт-Петербургского филармонического общества, запись 1915 года. Она рассказывала мне, как однажды, играя в школе, в шутку надела на голову гипсовому Сталину кепку. А её одноклассник потом целый год, угрожая донести об этом, отнимал у неё денежки на обед.

Не знаю, почему мы выбрали гимн Львова. Могли бы послушать «Интернационал» в исполнении нашего Персимфанса. Мы играли его на бис в норвежском Киркенесе на трубах разобранного старого органа из городской кирхи. Дирижировал Интернационалом Воробей, переодетый и загримированный Лениным. Надо сказать, Воробей чрезвычайно похож на Ильича. Ещё когда мы учились в Мерзляковском училище, на день рождения он мне подарил карикатуру: Воробей, я и Ленин сидим на контрабасе и пьём водку из баночки из-под канифоли. Художник отказывался от такого сюжета, говоря, что одного Ильича было бы достаточно. Тогда, в Норвегии, в начале концерта мы с Петей Айду выносили Ленина-Воробья в контрабасовом кофре, как в гробу. Он выпрыгивал оттуда, неожиданно откинув крышку, к ужасу и восторгу северокорейской делегации. Неспешно поправлял костюмчик и шёл на своё место в группе контрабасов. Музыканты не были предупреждены о нашем небольшом перформансе и плакали, сдерживая смех.

24 мая в Доме Музыки – в «Кастрюле» на Павелецкой – мы заварим кашу из музыки Бетховена. Мы с Воробьём будем на своем месте в группе контрабасов Персимфанса. Репетиции уже начались.