Все записи
15:46  /  1.06.15

70665просмотров

Небрежный плод его забав. Ответ Александру Невзорову

+T -
Поделиться:

Драма Галилея разыгрывалась в сложной полифонии разнообразных контекстов, иерархия которых (в аспекте их значимости) постоянно менялась, иногда изо дня в день. Именно эта сложная полифония различных факторов и контекстов (логических, физических, натурфилософских, патронатных, теологических, политических и личностно-психологических) определила в конечном итоге причины, характер и особенности процесса над Галилеем.

Документы и обстоятельства процесса ясно показывают: Урбана VIII не устраивала не сама по себе теория Коперника и даже не то, что кто-то предпочитал ее системе Птолемея, но то, как Галилей трактовал любую научную теорию, а именно Святейшего не устраивало, что Галилей оценивает научные теории в рамках бинарной оппозиции «истинное — ложное». Иными словами, в глазах Урбана VIII Галилей был виновен не в том, что теории Птолемея он предпочитал теорию Коперника, а в том, что он посмел утверждать, будто научная теория (любая!) может описывать реальность и раскрывать реальные причинно-следственные связи, что, по мнению Верховного понтифика, прямо вело к тяжкой доктринальной ереси — отрицанию важнейшего атрибута Бога: Его Всемогущества (Potentia Dei absoluta), а если вдуматься, то и Его Всеведения. В этом и заключалась для папы еретичность позиции тосканского математика: Галилей, принимая теорию Коперника как verità assoluta, что было доказано экспертами Св. Службы, не только нарушил данное Святейшему обещание трактовать ее гипотетически, но и сознательно пренебрег одним из центральных догматов христианской веры, в силу чего он обвинялся Церковью в распространении формальной ереси, поскольку на лицо все необходимые условия для такого обвинения: error intellectus contra aliquam fidei veritatem («ошибка разума против какой-либо истины веры», причем ошибка, допущенная по собственной воле — voluntarius), а также отягчающее обстоятельство: cum pertinacia assertus, т. е. упорство в ереси.

Не существует, по глубокому убеждению Урбана, физически истинных (и, соответственно, физически ложных) — актуально или потенциально — утверждений и теорий. Есть теории, которые лучше «спасают явления» и которые делают это хуже, есть теории более удобные для вычислений и менее удобные, есть теории, в которых больше внутренних противоречий и в которых их меньше и т. д. и т. п. Урбан вел свой dialogo не с Галилеем (точнее, не только с ним), он, на заре того, что часто называют научной революцией Нового времени, вел диалог (разумеется, по обстоятельствам эпохи и своего статуса, с позиции силы и в теологических терминах), если можно так выразиться, с самой методологией зарождающейся классической науки, выступая в этом диалоге как теолог par excellence. Галилей спасал атрибуты новой науки, Урбан — атрибуты Бога.

Таким образом, стоя на позициях «теологического скептицизма», Святейший требовал от Галилея признания:

— необходимости учета наряду с естественной причинностью также «причинности» иного рода, а именно учета действия некой сверхъестественной (божественной) «каузальности», причем речь фактически шла не просто об эксклюзивном нарушении Богом «обычного хода Природы», но о детерминации естественного хода вещей сверхъестественными факторами;

— принципиальной непознаваемости истинных причин природных явлений (а не только ограниченности человеческого понимания природной реальности).

Получалось, по Урбану VIII, что даже если существует единственная непротиворечивая теория, «спасающая» явления, т. е. описывающая их так, как мы их наблюдаем, — ситуация практически нереальная, — то ее истинность все равно остается в принципе недоказуемой в силу догмата о божественном всемогуществе, который фактически лишал любую теорию ее когнитивной значимости. Человеку не дано построить истинную «систему мира». Поэтому, если натурфилософское утверждение противоречит библейскому тексту и это противоречие оказывается неразрешимым для человеческого разума, то в этом случае, по мнению Святейшего, следует отдать  предпочтение теории, наилучшим образом согласующейся с текстом Св. Писания и с теологической традицией, ибо Библия является единственным источником достоверного знания.

Вместе с тем, хотя аргумент Урбана и был облечен в теологическую форму (что естественно для Верховного понтифика), однако он не является чисто богословским. Если рассуждать отвлеченно-логически, то позиция папы сводилась к следующему: сколько бы наблюдаемых данных ни свидетельствовало в пользу некоторой теории, всегда можно представить некий мир, в котором все эти наблюдения будут истинными, но теория — ложной. Галилей в принципе понимал это затруднение, но ученого смущало обращение папы именно к сверхъестественному миру. И смущало Галилея это обстоятельство, разумеется, не в силу его якобы недостаточной крепости в вере, а в силу убежденности, что Бог — не иллюзионист и не обманщик, что Он создал упорядоченный мир, явления которого подчинены определенным, математически выражаемым законам, и задача науки — постичь эти законы (историк философии, разумеется, сразу уловит здесь картезианскую тему и будет прав). Если же ход естественных явлений определяется сверхъестественными причинами, то тогда в «естестве» (т. е. в Природе) не остается ничего «естественного».

Возвращаясь же к процессу над Галилеем, мы можем констатировать, что разнонаправленность действия различных факторов (контекстов) этого процесса определили его своеобразие: жесткость антикоперниканской (и антигалилеевой) риторики при сравнительно мягком реальном наказании для тосканского virtuosi и «послаблениях» ему, сделанных в ходе разбирательства в Трибунале Святой Службы. Согласившись формально признать ученого просто сильно подозреваемым в ереси, а не упорствующим еретиком, Урбан VIII пошел на уступки, причем не только и не столько самому Галилею, сколько сложившимся обстоятельствам, которые включали:

— отношения Святого Престола с Великим герцогом Тосканы, с которым Урбан вынужден был считаться, тем более что именно в это время понтифику приходилось вести сложные переговоры по поводу создания лиги итальянских государей, в которой Фердинандо II отводилась заметная, если не главная роль, а кроме того, нельзя было допустить укрепления отношений Великого герцогства Тосканского с Испанией и с Империей, а такая опасность существовала;

— непростую ситуацию в самой римской курии, в том числе наличие в ней прелатов, симпатизировавших Галилею, в число которых многие историки включают кардиналов Ф. Барберини, Г. Бентивольо и Д. Скалья, а также комиссара инквизиции В. Макулано, который вел допросы ученого;

— чисто технические трудности доказательства отрицания (или умаления) Галилеем догмата о божественном Всемогуществе. Замечу в этой связи, что отечественным историкам, а тем более дилетантам, проецирующим собственный социальный опыт и интуицию на работу Святой Службы, понимание последнего обстоятельства давалось и дается с трудом, а чаще вообще не укладывается в их представления. Ну в самом деле, если папа недоволен Галилеем, то тосканец должен понести суровое наказание, какие еще нужны основания? Скрутить негодяя в бараний рог и всего делов! А. Г. Невзоров убежден, что Урбан VIII просто обязан был отправить Галилея если не на костер, то в тюрьму до конца жизни. И Александр Глебович искренне недоумевает, почему это не было сделано. Однако Урбан VIII при всем его холерическом темпераменте все-таки не был лишен правового мышления. Он понимал: судьям Трибунала нужно нечто большее, чем ссылки на то, что излюбленный аргумент понтифика о божественном всемогуществе представлен в Dialogo как-то вяло, без должного энтузиазма и соответствующие слова вложены в уста Симпличио, фигуры явно страдательной и т. д. и т. п. Поэтому папа распорядился создать специальную Комиссию, которая должна была внимательно изучить текст Dialogo, а также порыться в архивах Святой Службы и Индекса, нет ли там чего компрометирующего Галилея. И когда соответствующие документы, касавшиеся увещания Галилея кардиналом Беллармино в 1616 году, были найдены и дело можно было переводить из эмоционально-психологической плоскости в чисто юридическую, Урбан успокоился, его высказывания в беседах с тосканским послом стали менее раздраженными, но более жестко-деловыми.

Кроме того, Урбан учитывал и некоторые другие обстоятельства, в частности:

— международную известность Галилея;

— преклонный возраст и плохое состояние здоровья ученого (папе вовсе не хотелось, чтобы Галилей перешел в лучший из миров в покоях Святой Службы; даже страшно представить, какие слухи после этого ходили бы по Риму!).

Наконец, надо было во что бы то ни стало снять все возможные упреки с цензоров, выдавших Imprimatur, и в первую очередь — с отца Н. Риккарди (N. Riccardi; 1585–1639),управляющего Св. Дворцом (Magistro Sacri Palatii Apostolici) и, по должности, главного цензора Папской области, потому что обвинение последнего бросало тень на Урбана.

В. Макулано, замечу, правильно проанализировал сложившуюся ситуацию. Он, сознавая, что главный, но не формулируемый явно в докладе экспертов специальной комиссии, пункт обвинения касался не просто защиты Галилеем коперниканской теории, но посягательства на божественные атрибуты (всемогущества и всеведения Всевышнего), должен был одновременно доказать вину Галилея (так, как она формулировалась в официальных документах: поддержка и защита учения Коперника), избежать чрезмерной строгости приговора, спасти честь мундира (точнее, сутаны) отца Риккарди, ни в коем случае не нанести ущерб авторитету Святейшего и поддержать репутацию Трибунала (который, как известно, никогда не ошибается). Чтобы не стать героем комедии, Святой Престол должен был сделать Галилея героем трагедии (или, по крайней мере, драмы). Выход был один — убедить Галилея признать свои заблуждения и покаяться. Ясно, что в рамках официальной процедуры допроса (которая требовала в случае упорства обвиняемого усиления мер воздействия на него) сделать это невозможно. Вот тогда у фра Винченцо и созрела идея неофициального общения с подсудимым, так сказать, поговорить со стариком по душам, разъяснив истинную ситуацию, в которой тот оказался. И комиссару это удалось.

Разумеется, сыграл свою роль в данной истории и политический фактор, хотя эту роль не следует переоценивать. В Европе с 1618 года шла война, названная впоследствии Тридцатилетней, в ходе которой Святому Престолу пришлось лавировать между Францией с одной стороны и Империей и Испанией — с другой. В результате Урбан VIII, которого происпанская партия в курии упрекала в потакании протестантам, вынужден был демонстрировать твердость в отстаивании чистоты веры и непримиримость к любым уклонениям от христианской догматики и тридентских решений, которые в сложившейся ситуации подчас толковались в более жесткой манере, нежели они были изначально сформулированы. Кроме того, политический конфликт в Европе, нашедший свое отражение в борьбе групп и фракций в римской курии, оказал мощное психологическое воздействие на верховного понтифика, человека нервного, впечатлительного, упрямого, крайне чувствительного к обидам и мстительного. Находясь в начале 1630-х годов в состоянии практически постоянного стресса, Урбан был склонен к жестким и подчас импульсивным решениям. Кроме того, позиция клерикальных оппонентов Галилея к моменту публикации Dialogo, в условиях мощного религиозно-политического конфликта в Европе и неблагоприятной для папы ситуации в курии, опиралась уже не собственно на тридентские решения, но на их более жесткую интерпретацию, что проявилось прежде всего в расширительной трактовке того, что подпадало под квалификацию «закоренелого еретика (formaliter haereticum)», а не просто «ошибающегося в вере (in Fide erroneam)».   

В итоге приговор стал результатом вынужденного компромисса, когда публично объявленное обвинение (в поддержке гелиоцентризма) не соответствовало тому, в чем папа видел подлинное преступление Галилея (в отрицании важнейшего атрибута Бога). Далее характер и динамика процесса 1633 года в сильной степени определялись событиями 1616 года (увещанием ученого кардиналом Беллармино) и поведением Галилея на стадии получения цензурного разрешения на публикацию Dialogo, что позволило выдвинуть против тосканца два взаимно дополнявших друг друга обвинения: дисциплинарное (игнорирование увещания/предписания 1616 года и умолчание о нем при обращении к цензору) и «теологическое» (защита гелиоцентрической теории, не согласующейся с буквальным пониманием библейского текста).

Наконец, необходимо принять во внимание, что Галилей, желая увидеть свой труд опубликованным при жизни, шел на всевозможные уловки и хитрости, сами по себе понятные и простительные, но вредившие его имиджу и в Риме, и во Флоренции. Ведь в конечном счете мало кого интересовало, прав он был или не прав, защищая гелиоцентрические воззрения, а вот используемые им методы отстаивания своих мнений многих современников ученого приводили, мягко говоря, в замешательство. Получалось, в глазах отца Риккарди, комиссара В. Макулано, Великого герцога Тосканы и многих других людей, хорошо или, по крайней мере, не враждебно относившихся к Галилею, что он, вопреки его уверениям, отнюдь не был жертвой происков своих коварных и многочисленных противников, нет, он намеренно скрыл от Святейшего факт увещания 1616 года, нарушил предписания Риккарди и чисто формально отнесся к пожеланиям Урбана VIII. И все это ради того, чтобы доказать физическую истинность физически не доказанной гелиоцентрической теории, осужденной Церковью. В глазах многих его современников (отнюдь, подчеркну еще раз, не враждебно настроенных к ученому), Галилей ради торжества научной идеи, представлявшейся ему истинной, готов был пойти если не на все, то во всяком случае на многое: он манипулировал своими покровителями, патронами и друзьями, вовлекая их в подчас непростые ситуации, из которых им потом нелегко было выбраться.

Но и Галилея можно понять, ведь фактически он оказался в нелегкой ситуации, когда ему навязывали заведомо неприемлемые правила игры: не вы, синьор Галилей, являетесь хозяином своих мнений, т. е. про себя-то вы можете думать что угодно, но вы не можете публично высказывать все, что придет вам в голову, а если вы это будете делать, даже считая, что отстаиваете истину, то мы (власть), опираясь на всю нашу мощь, будем чинить вам всевозможные препятствия, тогда как вы должны в ответ всегда играть только в честную игру. Иными словами, Галилей оказался в ситуации, когда власть (церковная или светская), способная на вполне законном основании изничтожить любого, высказывающего неудобные для этой власти мнения, требует, чтобы ее оппонент играл только «по-честному», т. е. по правилам, которые для него эта власть и установила. В этом, видимо, и заключена тайна того, что сейчас называют политкорректностью.

Поэтому спор на тему, кто виноват в том, что судили Галилея, Церковь в лице Урбана VIII или он сам, может продолжаться вечно. Это все равно что спорить, какой полюс, отрицательный или положительный, «виноват» в том, что произошел электрический разряд.

Что же касается чисто научных и философско-методологических возражений в адрес Галилеевой теории приливов, которая по замыслу ученого должна была доказать движение Земли, то они в ходе процесса фактически были вынесены за скобки. Вот почему я никак не могу принять утверждения А. Г. Невзорова, будто «на наших глазах история Галилея превратилась в тривиальную цеховую склоку астрономов, в состязание гипотез…»Гораздо точнее, на мой взгляд, замечание О. Гингерича о том, что полемика вокруг теории Коперника включала две группы вопросов: «об истине природы (the truth of nature)» и «о природе истины (the nature of truth)».

История процесса 1633 года несколько многомерней, чем это представляет Александр Глебович. Да, — и тут я могу с ним согласиться, — многие повороты в развитии «дела Галилея» исчерпывающим образом объяснимы простыми житейскими обстоятельствами: игрой амбиций, личной неприязнью или, наоборот, симпатиями отдельных героев и т. п. факторами. Но интерпретировать так всю историю «дела Галилея» можно только при условии незнакомства или сознательного игнорирования документов процесса, обстоятельств эпохи и всей сложной динамики контекстов, в которых разворачивалась эта история.

Галилей, как христианин, боролся за свободу высказывать истину или то, что он, в исторически обусловленном горизонте возможностей верификации научных утверждений, искренне воспринимал как истину о мире, сотворенном Богом, и в этом смысле боролся за свободу отстаивать божественную истину перед лицом кого угодно, даже Церкви, надеясь уберечь ее от ошибки в оценке теории Коперника. В его понимании божественная истина не должна зависеть ни от обстоятельств места и времени, ни от политической ситуации, ни от межконфессиональной борьбы, ни от интриг в курии, и уж подавно она не может зависеть от чьих-то настроений и мнений, даже если этот кто-то в силу своего статуса может в определенных ситуациях выступать in persona Christi. Не говоря уже о том, что Галилей был убежден в своей избранности Господом для открытия «чудесных творений Его рук».

 

Округленная фактура

Покамест молод, малый спрос:

Играй. Но Бог избави,

Чтоб до седых дожить волос,

Служа пустой забаве.

А. Т. Твардовский

 

Александр Глебович, как талантливый публицист, предложил оригинальную трактовку дела Галилея. Его реконструкция событий основана на трех приемах:

— отбрасывании (или модификации; или, по терминологии А. Г. Невзорова, «округлении») тех фактов, которые не устраивают интерпретатора;

— представлении образованных прелатов в качестве ученых: астрономов, механиков, математиков и т. д., а не только ученых-теологов;

— внушении читателю, что любые мало-мальски серьезные конфликты между разумом (в том числе и научным) и церковной догматикой разрешались церковью исключительно через аутодафе или пожизненное тюремное заключение («если бы сутью процесса был конфликт гелиоцентризма и догматов веры, а обвинители — церковными фанатиками, то Галилея сожгли бы без всяких собеседований, споров и увещеваний. … Установив преступление против основ веры и получив его неопровержимое доказательство в виде признания, Урбан VIII обязан был отправить Галилея на костер»).

А далее все просто: раз Галилея не сожгли и не упекли в тюрьму (даже, по версии А. Г. Невзорова, епитимью не наложили), значит, конфликт лежал не в плоскости противостояния науки и религиозной веры, а поскольку все обвинители и судьи Галилея были учеными, то ясно, что «драма Галилея — это преимущественно внутринаучное противостояние», «схватка благородного академизма с дерзким «фриком», зачем-то посягнувшим на…» и т. д.

Как видим, приемы Александра Глебовича весьма незатейливы, но его интеллектуальный стеб по-своему изящен и остроумен, и в социуме, лишенном исторической памяти, культуры, знаний и навыков аналитического мышления, действует безотказно. С ним веселей идти в темноту.

 

P. S. Для чего я все это написал? Этот вопрос мне наверняка зададут многие здравомыслящие люди, добавив, что А. Г. Невзоров — не профессиональный историк, а вольный публицист и пишет, как может и что хочет, и потому с моей стороны критиковать его несолидно, глупо и даже невежливо. Отвечаю: абсолютно согласен, но… Я писал не для А. Г. Невзорова, он взрослый и вполне сформировавшийся человек, а потому вряд ли написанное мною произведет на него хоть малейшее впечатление. Дело в другом. Беда не в том, что существуют два мира — мир культуры, знания и профессионализма (мир С. С. Аверинцева, А. В. Ахутина, В. В. Бибихина, Т. Куна, А. Тойнби и многих-многих других) и мир полузнания, а то и просто невежества (мир А. Т. Фоменко, Г. В. Носовского, В. Р. Мединского и, увы, тоже многих-многих других), так было всегда, беда в том, что второй мир набирает силу и властные полномочия. Сегодня фантазии А. Г. Невзорова (или какого другого вольного сочинителя) украшают журнал «Сноб» или страницы интернета, а завтра они окажутся в списке рекомендованной литературы для студентов, а то и школьников, а потом и просто войдут в том или ином виде в учебные программы (не удивлюсь, если это отчасти уже происходит). Желательно, чтобы это произошло хотя бы не завтра. Впрочем, иллюзий не строю.

Колонку Александра Невзорова «Особо опасное мышление. Из истории фриков» читайте здесь.

Назад

Комментировать Всего 37 комментариев

"Беда не в том, что существуют два мира — мир культуры, знания и профессионализма (мир С. С. Аверинцева, А. В. Ахутина, В. В. Бибихина, Т. Куна, А. Тойнби и многих-многих других) и мир полузнания, а то и просто невежества (мир А. Т. Фоменко, Г. В. Носовского, В. Р. Мединского и, увы, тоже многих-многих других), так было всегда, беда в том, что второй мир набирает силу и властные полномочия. Сегодня фантазии А. Г. Невзорова (или какого другого вольного сочинителя) украшают журнал «Сноб» или страницы интернета, а завтра они окажутся в списке рекомендованной литературы для студентов, а то и школьников, а потом и просто войдут в том или ином виде в учебные программы (не удивлюсь, если это отчасти уже происходит)."

Лучше не скажешь. 

"Не существует, по глубокому убеждению Урбана, физически истинных (и, соответственно, физически ложных) — актуально или потенциально — утверждений и теорий. Есть теории, которые лучше «спасают явления» и которые делают это хуже, есть теории более удобные для вычислений и менее удобные, есть теории, в которых больше внутренних противоречий и в которых их меньше и т. д. и т. п.

(...)

Получалось, по Урбану VIII, что даже если существует единственная непротиворечивая теория, «спасающая» явления, т. е. описывающая их так, как мы их наблюдаем, — ситуация практически нереальная, — то ее истинность все равно остается в принципе недоказуемой в силу догмата о божественном всемогуществе, который фактически лишал любую теорию ее когнитивной значимости. Человеку не дано построить истинную «систему мира»."

- оказывается, вот оно как.

А кое-кто у нас ругает постмодернистов.

Дорогая Анна, мнение папы совпадает с мнением религиозных фундаменталистов, но также, парадоксальным образом, совпадают и с мнением атеистов постмодернистов. И те и другие, выступая с разных позиций,  по отношению к науке являются обскурантами. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Алексей Буров

"Каждый атеист-постмодернист в душе религиозный фундаменталист."

Звучит как теорема.

(а что папа Вам обскурант, товарищ Цвелик, мы Вам в инквизиции-то припомним.)

Я думаю, Анна, в стране, где я живу, папу вряд ли будут защищать. А вот применять пилюли для пробуждения совести, по совету одного знакомого вам психолога, могут начать.

Даже боюсь предположить, кто из "знакомых мне психологов" предлагает "пилюли для совести" (очень странный психолог), да ещё в вашей стране...

Плохо читаете

 В нашей стране думают также, как и в вашей: "И более того, этой «совестью» можно – «лабораторно доказано» – психофармакологически управлять" . 

А, ну с этой историей Цейтлин ещё разберется :). Да и любой грамотный человек скажет, что здесь ошибка интерпретации результатов эксперимента. "Психофармакологически" можно усилить или ослабить чувствительность, а как это скажется на совести - зависит от совести. Не беспокойтесь: если совести нет, то её и не разбудишь :)

Эту реплику поддерживают: Александр Шевцов

При чем тут "грамотные люди"? У власти стоят люди, которых  истина не интересует, а интересует лишь,как эту власть удержать. Они прекрасно знают, что сами они не автоматы, но им выгодно, чтобы их избиратели думали иначе. 

"Грамотные люди" объяснят, что "удержать власть" с помощью "психофармакологического управления" не получится.

Если бы я успела уговорить Вас, что совесть есть феномен сугубо рациональный (не биологический), можно было бы порассуждать о путях управления совестью посредством манипулирования информацией (что мы и наблюдаем). Но этот метод очевидно ограничен во времени, т.к. сойдет на нет с повышением информированности общества. В общем, всё будет хорошо :)

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Сергей Мурашов

Точно. Совесть - не биологический и не социологический  феномен. Совесть - это  последствия, "хвосты" (как говорят в горнорудной промышленности)  признания "ты" равным "я". А сам этот факт  - чудо. 

А сам этот факт - чудо.

Обыкновенное чудо :) нам Аркадьев его давно разложил на блюдечке, рассказав про шифтеры. С любимым примером: "Почему ты говоришь, что ты - это "я"? Ведь "я" - это Я!" - дальше всё просто.

Алексей Цвелик недавно рассказывал, что этика основана на эмпатии (в чём Вы, вероятно, с ним согласитесь), и что ей "учатся" посредством сострадания. Мне кажется, что этот механизм слишком слаб, чтобы объяснить специфику человеческой этики.

Например, никак не объясняет самопожертвования: если выбор между собственным страданием и страданием другого человека, то с точки зрения биологии воспринятое "эмпатически" страдание другого окажется слабее, чем собственное. Поэтому нет резона "подставляться" за другого.

Вот если здесь замешается "чудесный" фактор сознания, не просто признающего "ты" равным "я", а отягощенного различными ценностями и целями - тогда результат непредсказуем.

И (стараясь не очень далеко уходить от обсуждаемой статьи) разве в "процессе Галилея" присутствовал какой-то "ты", ради которого стоило жертвовать хоть какими-то удобствами "я"? Мне кажется, нет: Галилей защищал "всего лишь" истину - которой, по большому счёту, было ни жарко ни холодно от его страданий.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Ну, это ведь можно описать и так:

Есть целый класс "я", которые по функционалу аналогичны "ты" (объекту) . Например будущий я, который поступил иначе, чем собираюсь поступить я. Будущий я, который поступил так, как собираюсь поступить я. Иерархия разделений. Просто Галилей того будущего я, который выполняет функцию ты (объекта наблюдения) приравнял или даже  поставил выше себя сегодняшнего.

Вполне себе задачка по прикладной этике :).  

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

А! это интеллигентские штучки вроде "какими глазами я буду смотреть на этого типа в зеркале, если сделаю [так], а не [иначе]?" :)

Да, мне встречались описания "угрызений совести" в форме саморастождествления, ощущения чуждости собственного тела. Психосоматика страшная вещь) Но до такого состояния нужно себя довести, причём рассудочно. Если бы совесть вызывала такую реакцию "естественно" (без тренировки), неэтичные поступки были бы невозможны.

Но я думаю, это всё-таки не случай Галилея. Хотя я не была лично с ним знакомой, и ручаться не могу.

Нет, Анна. Не штучки, а ШТУЧКИ. ШТУЧИЩИ!!!  Этика - о времени. Без временных разрывов она невозможна. Стыд - это, вообще-то - о прошлом. Стыд - это страдание от того, что сбывшееся не такое как должно быть и, блин, только по твоей вине. Вина - это квалификация своих поступков как источника неприемлемого страдания других. Жертва - это о будущем. Это попытка избежать в будущем страданий больших, чем приносит сам акт жертвования.

 Так что разделение и сравнение (как задающие темпоральность операции) - похоже, родовые признаки этики. 

Загадка лишь - почему субъекту доставляет страдание страдание других. 

Только я бы не ставил академика Фоменко и министра Мединского на одну доску. Фоменко как математик - высокий профессионал. И обратил бы внимание на то, что в наше время Галлилей и папа Урбан поменялись бы местами. При том, что Урбану костер бы тоже не угрожал, но похоже теперь он ближе к формированию новой парадигмы, идущей на смену галлилеевской.

Видимо, применительно к данной теме Фоменко не нуждается в защите, так как вряд ли кто-то станет здесь критиковать его профессиональные достижения (хотя и такие попытки имели место), личные качества или всякие творческие успехи, за пределами относящегося к истории, и особенно - к хронологии.

А в истории и хронологии я затруднился бы сказать сходу, кто из этих двоих представляется мне опаснее... Но после некоторых раздумий, выбрал бы все же Фоменко, так как хотя он и не держит государственных рычагов, но, на мой взгляд, в плане практического воздействия на умы россиян, гораздо влиятельнее министра...

Эту реплику поддерживают: Сергей Кондрашов

Мне кажется, что все же Фоменко и Мединский действуют в противоположных направлениях, частично компенсируюя друг друга. Ибо в конечном итоге Фоменко пытается переписать сложившуюся картинку истории, причем очень существенно, а Мединский хочет сделать весьма узкую, однозначно трактуемую каноническую версию, полезную с его точки зрения для текущего политического момента.

Я бы не сказал, что это "противоположные направления".

Фоменко, на мой взгляд, действует скорее в личных интересах, а Мединский - в рамках своих служебных обязанностей выполняет "заказ", но в целом направленность действий Фоменко вполне согласуется с "заказом" Мединского: предлагает обывателю злобный и истеричный вымышленный мир, в котором Россия и Русь - всегда велики и всегда обижены Западом, а Западу нет других забот, кроме как злопыхать против Руси и России всеми доступными средствами - от военных до научных...

в этом отношении - согласен.

о двух видах знания

Уважаемый, Игорь, блестящая работа! Читал с удовольствием! При этом признаюсь, с интересом до того читал и работу Невзорова. Абсолютно согласен, проблема в том, что есть настоящее знание, оно глубоко, требует специальной подготовки и терпения даже для читателя, а есть красочное изложение. Его получаешь и присваиваешь как весьма легкий в усвоении продукт. И опасность в том, что это знание не просто является "облегченной" версией первого, оно является его искажением. Вольным или невольным, связанным с незнанием предмета или с желанием написать понятней и красочней. Но искажением.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Игорь Дмитриев

Благодарю всех за отклики. Что касается акад. Фоменко, то я ни в коей мере не умаляю его заслуг как математика, сам учился по его книгам. Но в силу тех или иных (иногда сугубо интимных причин) человек, достигший успехов в одной области, почему-то начинает считать, что он может сказать что-то содержательное и в другой сфере, далекой от его "родной". Иногда это в какой-то мере удается, примером могут служить НЕКОТОРЫЕ замечания акад. В. Арнольда, например, о "Евгении Онегине". Но чаще оказывается, что в силу отсутствия у претендента на статус ученого-энциклопедиста долждной общей культуры, о нем (точнее, о его потугах наследить в исходно "чужой" для него области) можно сказать словами А. С. Пушкина: "он слишком был смешон для ремесла такого". С А. Г. Невзоровым случай, по-видимому, иной. Допускаю (но не более как гипотезу), что за тем, что он пишет, стоит не суетное желание "себя показать", но какая-то личная драма (возможно, им самим в полной мере не осознаваемая или не признаваемая). Поэтому в ответе я все свел к чисто профессиональным аспектам.

Простите, но мне показалось не очень убедительным. Да - небрежность. Да - начетничество. Но по сути этот текст не опровергает идей, логического построения и аргументации господина Невзорова (как он мне ни неприятен).

Чем сноб отличается от ученого? Он не признает примата формальных ограничений над собственным произволом. 

по сути этот текст не опровергает идей, логического построения и аргументации господина Невзорова

- идея господина Невзорова вообще-то взята с потолка и притянута за уши, а так ничего :)

"Чем сноб отличается от ученого? Он не признает примата формальных ограничений над собственным произволом. "

- это замечательно сказано! Жаль, что неверно. По определению, сноб - раб светских условностей, возводящий эти условности в культ. В нашем случае, мне кажется, господин Невзоров скорее раб собственного стиля. Его стиль блестящий - это невозможно отрицать. Но, идя на поводу у стиля, он вынужден изобретать теории, далёкие от реальности: ну кому, кроме нескольких зануд со Сноба, интересны приключения физической истины в человеческих умах, кому нужен конфликт идей? Вот скандалы и грызня в научной среде - это да, это поймёт каждый, и примерит на себя, и запомнит. Ну и что, что это неправда. Историческая правда - всего лишь скучное "формальное ограничение" :) чтобы не сказать хуже. (собственно, об отношении к исторической правде Невзоров уже высказывался - в презрении к "дурочке Клио" он вполне последователен).

Анна! Объясните мне , пожалуйста, почему Вы считаете, что наши определения противоречат друг другу??? Мое просто является подмножеством Вашего!

Про Невзорова. Мне кажется здесь глубже, чем зависимость от собственного стиля.

Он как-то очень явно обозначил источник этой яростности по отношению вообще ко всему, принятому у приличных людей. Он сказал, что испытывает потребность в проверке установок мыслящего человека на достоверность и честность.

Поэтому он поверяет эти чувства и установки жестокой насмешкой и сниженным стилем. Что это за достоверность, истинность и честность, которые не могут себя отстоять всего лишь против насмешки.

Конечно - это психоз. Но это и ПРОГРАММА. И уже поэтому достойна уважения.

У меня даже по Фрейду произносится фамилия этого человека - Неврозов!

У сноба нет ничего "собственного", в том числе "произвола". Он стремится только к тому, чтобы быть признанным в высшем свете, и полностью подчиняется светским условностям. Он не может "по произволу" отказаться от того, что является для него ценностью, от признания в обществе.

Насмешки Невзорова с некоторых пор бьют мимо цели. Сниженный стиль был весьма актуален на заре сетевых коммуникаций - когда на это ещё реагировали. Теперь этого стало целое море, и капля Невзорова почти ничего не добавляет. Он по-прежнему умеет насмехаться - но чтобы насмешка была чувствительной, смеющийся должен обладать репутацией. А Невзорова всё меньше принимают всерьёз. Может быть, он поймёт это, и найдёт в себе силы изменить стиль - он ведь всё-таки очень талантлив.

С талантами у Александра Глебовича все в порядке, но чтобы изменить стиль нужно еще кое-что... Нужна культура! А здесь возможны проблемы.

С другой стороны, с Невзоровым как явлением - все не так просто. Он имеет свою нишу в определенных кругах. Некоторые (см. например, статью Андрея Курпатова [http://snob.ru/profile/28843/blog/93536]) почитают Невзорова отечественным М. Фуко. Правда, А. Курпатов оставляет за скобками то обстоятельство, что у Фуко, несмотря на некоторые проблемы в юности с историей, в итоге, с историческим образованием и эрудицией все в порядке, он умел занять метапозицию, не опускаясь до квазиисторической пошлятины; ведь "препарировать" фактуру ради глубокой и высокой философской мысли - это тоже требует и высокой культуры мышления, и эрудиции, и глубины мысли.

А что тут-то? Тот же А. Курпатов, защищая Невзорова пишет (и вполне справедливо!): "Выдающийся мыслитель отличается от посредственного способностью дать нам принципиально новый взгляд. Взгляд, благодаря которому нам откроется что-то действительно новое – что-то, чего мы до сих пор не замечали, чего, в каком-то смысле, до сих пор даже и не существовало". Согласен абсолютно! И Фуко мне многое открыл и его чисто исторические прегрешения - это мелочи, о которых и говорить-то в контексте фуколдианской мысли стыдно. А что Невзоров. Сам же А. Курпатов о главной "философской идее" Александра Глебовича:

"Текст Александра Невзорова, конечно, не о Галилее. И никакими датами или ссылками "на источники" нельзя опровергнуть выдвинутый в нем тезис – этот новый взгляд (над которым нам бы следовало хорошенько помозговать), – что подлинную науку делают «фрики», готовые смело и бесшабашно двигаться «через сплошные»".

И все? Как-то жидковато будет. Не говоря уж о том, что об этом писали Т. Кун, А. Эйнштейн, тот же Галилей и десятки, если не сотни других людей, интеллектом не ниже Невзорова.

Я, повторяю, абсолютно согласен в тезисами Курпатова, но не могу понять, почему субъективные открытия Невзорова надо выдавать за новую философскую мысль глубины несказанной? Почему "осетрину второй свежести" надо выдавать даже не за свежую, а за какой-то иной, еще более ценный (и даже сверценный) продукт? Или для страны, где фельдфебели в вольтерах, а невзоровы в фуко и того достаточно?

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Выдающемуся мыслителю вовсе не обязательно давать нам принципиально новый взгляд. Иногда, как Фуко, ему достаточно напоминать о хорошо забытом старом, например, о том, что философия когда-то была прикладной, и лишь, став служанкой теологии, превратилась в школьную философию, то есть в искусство говорить о философах.

Думается, Невзоров обращается к истории философии ради рейтинга, а Фуко обращался к ней ради того, чтобы достичь. И очень хочется, чттобы это сохранилось и среди нынешних мыслителей...

Разница в подходах Невзорова и моего к делу Галилея по меньшей мере двоякая. Во-первых, есть разница, так сказать, методологическая: доводы Невзорова не основаны ни на чем, с таким же успехом можно развить, скажем, другую версию - Урбан VIII был тайным оккультистом, а Галилей, хоть и составлял гороскопы, но об астрологии говорил с издевкой ... И дальше можно накрутить версию, по которой процесс над Галилеем - это столкновение тайного оккультиста, попавшего случайно на престол Св. Петра, и ученого-рационалиста. Да-да, для человека, знающего факты, раскрутить такую версию (естественно, выбрав 2-3 факта и закрывая глаза на сотни остальных, да и эти 2-3 факта интерпретируя по собственному произволу) не составит никакого труда. Но подобные постороения ничего не стоят, это просто некая комбинация слов. Как говорил Менделеев, "сказать-то оно все можно, а ты пойди демонстрируй".

Второе отличие касается понимания причин и движущих сил процесса 1633 года. Для Невзорова - это академический спор по поводу теории Коперника, которая не нравилась академическому истэблишменту и теология тут не при чем. Для этого Невзоров делает из прелатов (из Беллармино и Урбана VIII) не просто теологов (кем они, конечно, были), но и математиков и астрономов, да еще известных, что не отвечает вообще никакой реальности). Я показываю, на основе анализа документов (естественно, не в своем ответе, а в книге), что Урбану было не так важно, придерживается ли Галилей теории Коперника или Птолемея, ему КАК ТЕОЛОГУ было важно, что есть нерушимый догмат о божественном всемогуществе и всеведении, а потому нет физически истинных и физически ложных теорий, всякая теория - это способ "спасения явлений", математический трюк, гипотеза, а потому говорить о причинах явлений - глупо. (В какой-то мере, mutatis mutandis, Урбан относился к научным теориям подобно тому, как Невзоров относится к историческим фактам! ) Галилей же (как и Коперник) считал, что "спасти явления" может только та теория, которая отражает (разумеется, не в полной мере!) истинное положение дел. Можно, конечно, строить als ob теории, но их познавательная ценность невелика.

Если и после этого разъяснения будет казаться, что я и Невзоров говорим об одном и том же (или почти об одном и том же), то я рад за Александра Глебовича.

Что же касается его взглядов на историю вообще, то они выражают слишком избитый и дилетантский подход. Тут, действительно, есть серьезные проблемы (какова природа научного знания? что значит знать? и т. д.), но это долгий и специальный разговор и подходом a la Невзоров эти проблемы даже не осознать во всей их глубине. И проблемы эти не только исторического познания. Не надо думать что физик изучает мир, опираясь на какую-то принципиально иную методологию, чем историк (хотя особенности есть, но общие принципы едины и их корни, как мне представляется берут начало у Галилея, у Макиавелли, потом у Лейбница и т. д.). Но это отдельный разговор.

Вообще профессинализм начинается не со знания исторических фактов или уравнений Максвелла. Он начинается с культуры.

Моя же цель, когда я писал ответ, была "компактней": не хотелось бы тратить время, чтобы отвечать студентам, школьникам и преподавателям, чем плоха версия Невзорова. Мы слишком мало живем на свете, чтобы питаться суррогатами (я надеюсь, что меня не поймут слишком буквально).

А отличия сноба от ученого меня не волнуют совершенно.

"Мы слишком мало живем на свете, чтобы питаться суррогатами"

Вот это в самую точку, дорогой Игорь. И спасибо еще раз!

Вообще-то пространство для стеба есть почти везде. При соответствующем таланте, вполне можно было бы наваять про Галилея и Урбана нечто вроде хармсовских анекдотов про Пушкина и Гоголя. И тогда мы все, и Вы, полагаю, со всеми, могли бы просто дружно посмеяться над историей о группе астрономов в сутанах и без. Беда в том, что Невзоров не отграничил свое сочинение достаточной дозой гротеска, исключающей путаницу с серьезной историографией. И потому превратил свое сочинение в тот самый дурной суррогат. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Анна Квиринг

Theodore Avery

Чисто из любопытства, взяла на себя неутомительный труд бегло просмотреть американские источники, относящиеся к упомянутому Невзорову Теодору Эвери. Быстрая пробежка по источникам не дала ничего об ужасах преследования Эвери тайными и явными врагами. Возможно, эти факты упоминаются в биографии Эвери, приводимой Невзоровым, но на вполне приличных и весьма подробных сайтах они совершенно обойдены вниманием.

Пробник

Спасибо Александру Глебовичу за то, что спровоцировал Игоря Сергеевича написать этот четкий текст. Но - только за это.

Как и следовало ожидать, дискуссия вышла за рамки исходной проблематики. Я с интересом читаю разные мнения.

Согласен с А. Курпатовым - и Невзоров писал не о Галилее, и я не о Невзорове. Александр Глебович занят игрой с историей, с "биомассой" и др. объектами, соответственно и история, и "биомасса" играют с ним. И это их интимное дело. Меня беспокоит другое: на фоне снижения интеллектуального уровня околонаучные забавы Невзорова вполне могут рассматриваться как суррогат научного подхода и научной информации. И возможно это потому, что все чаще сталкиваешься с ситуацией, когда совершенно непрофессиональную чушь несут вроде бы вполне образованные люди. Мне приходилось уже выступать в печати с очень жесткой критикой статьи двух московских докторов наук о Галилее (http://philosophy.spbu.ru/1697/9149). И там я привел примеры из работ и выступлений других авторов. Вот отрывок из этой публикации (я убрал ссылки на литературу):

 «Отрекись, Галилей, отрекись! Им от этого легче будет»

 Отечественная литература последних 60 лет специальными монографиями, посвященными жизни Галилея вообще и его отношениям с католической Церковью, мягко говоря, не богата. Б. Г. Кузнецов, видимо, написал свою книгу исключительно для того, чтобы поделиться с читателем общими соображениями о характере физических теорий и в качестве повода выбрал жанр научной биографии. Во всяком случае, мне трудно объяснить ту пренебрежительную краткость (19, а реально даже меньше, страниц из 326), которую он себе позволил в академической биографии Галилея, когда дело дошло до описания (не анализа!) инквизиционного процесса 1633 г. И цензурные условия советского времени здесь ни при чем. Книга А. Э. Штекли написана для широкого круга читателей. Автор прекрасно владеет итальянским языком и значительная часть авторского текста книги представляет собой изложение событий с активным использованием материалов собрания сочинений Галилея, изданного под редакцией А. Фаваро, не говоря уже о том, что кроме итальянского автор владеет и другими европейскими языками и хорошо, даже, я бы сказал, бойко, пишет по-русски. Но некоторые его трактовки вызывают возражения, которых было бы много меньше, если бы автор и в книге, и в статьях, написанных уже в сравнительно вегетарианское время, выказал большее знакомство с современной иностранной литературой о Галилее (не ограничиваясь резкой и не вполне обоснованной критикой неудачно переведенной у нас книги А. Фантоли), разнообразными источниками о жизни ученого, интеллектуальной, политической и религиозной ситуации в Италии на рубеже XVI – XVII столетий, а главное – проявил бы меньше идеологической предвзятости в духе партпросветлитературы советского времени. Приведу лишь один пример.

Вот как А. Э. Штекли излагает причины, заставившие комиссара Инквизиции В. Макулано, который вел допросы Галилея в 1633 г., провести с ученым неофициальную беседу («внесудебное общение», случай в практике работы инквизиционного Трибунала крайне редкий): «Галилей расскажет правду? Признается, что дерзко, обманным путем напечатал ее, не страшась неминуемой кары? Признается, что провел самого римского первосвященника, когда обещал своей книгой продемонстрировать миру, как мудро поступила церковь, осудив богопротивное учение о движении Земли?

Все это известно и Урбану, и кардиналам Святой Службы. Генеральный комиссарий может заставить Галилея во всем этом признаться. Инквизиция обладает средствами, действующими безотказно. Ну а если свершится немыслимое: старик, терзаемый болезнями, вдруг проявит в застенке нечеловеческую выдержку, то и тогда Святой Службе не составит труда уличить его во лжи. Но пусть он даже не станет упорствовать и согласится отречься от пагубного своего учения. Так или иначе, правда об истинных его намерениях раскроется. А дальше что? Извлечет ли из этого церковь пользу, коль скоро объявит: главная вина Галилея в том, что он написал свою книгу для доказательства движения Земли? То есть, несмотря на болезни и старость, вопреки запрету он совершенно сознательно игнорировал провозглашенное церковью решение? Какой же должна была быть его убежденность в правоте Коперника! А ведь Галилей – величайший авторитет в этой области. И он, выходит, всю жизнь считал, что Земля движется “по природе своей”!

Такой исход дела не мог устроить ни Урбана, ни Святую Службу. Бессмысленно было допрашивать Галилея с пристрастием, вынуждать к признанию, уличать во лжи. Если истина оборачивается против церкви, то какой инквизитор позволит нотарию заносить ее в протокол? Винченцо Макулано видел, что процесс Галилея, едва начавшись, оказался в тупике».

Таким образом, если верить А. Э. Штекли, дело было так: Галилей, величайший авторитет в астрономии, убежденный в правоте коперниканского учения, проигнорировал, несмотря на болезни и старость, церковное осуждение этого учения, но публичное признание этого печального факта не могло устроить ни Святую Службу, ни Урбана VIII, ее главу. Однако самое ужасное во всей этой ситуации, как она трактуется А. Э. Штекли, что ничего с этим Галилеем не поделать – только начнешь его допрашивать, как из него тут же лезет истина, немедленно оборачивающаяся против матери католической Церкви. Причем такая истина, которую и в протокол-то не занесешь. Своими правдивыми показаниями он позорит суд. Именно поэтому, по мысли А. Э. Штекли, процесс зашел в тупик, едва начавшись. Получается, опять-таки по А. Э. Штекли, что и Урбан, и Святая Служба истину-то знали (духовный пастырь Галилея, если воспользоваться выражением Е. А. Евтушенко, «был Галилея не глупее // Он знал, что вертится Земля»), но, видимо, то была истина для служебного пользования, а Галилей ее разгласил. За это коварного старца отдали под трибунал (поскольку нужного количества полония-210 в Ватикане к тому времени накопить еще не успели) и теперь генеральный комиссар не знал, что с первым математиком и философом Великого герцога Тосканского делать. Правда не нужна была никому, ни Галилею, ни Святой Службе, поэтому зловредный старикашка сидит на допросе и нагло врет. Но чуть далее А. Э. Штекли отмечает (кстати, вполне справедливо), что «упорное нежелание Галилея признавать вину возмущало» кардиналов-инквизиторов. Непонятно, однако, что ж это они так осерчали, если истина их не устраивала? Видимо, они считали, что Галилей не так лгал. Поэтому-то Макулано пришлось в приватной беседе, без протокола, разъяснить тосканскому злодею, как именно следует лгать на допросе в спецслужбе (ватиканской, разумеется). И это не мое извращенное понимание версии А. Э. Штекли. Последний, детально описывая разговор фра Винченцо с синьором Галилеем (о чем, замечу, не сохранилось никаких документальных свидетельств), так и пишет: «Святая Служба знает истину не хуже, чем Галилей. Этот процесс – один из тех не особенно частых случаев (ну только, если “где-то, кое-кто у них порой честно жить не хочет”. – И. Д.), когда именно в сокрытии истины совпадают интересы обвиняемого и судей». Поэтому, если Галилей скажет то, что советует ему сказать Макулано, то «Святая Служба обещает минимальное наказание, не вредящее престижу трибунала».

Только историк с бесценным советским социальным опытом может так тонко понять душевные муки комиссара Инквизиции. В английском языке ситуация, описанная А. Э. Штекли, называется «plea bargain settlement». Вряд ли подобная сделка имела место, и тем не менее, как это ни странно, увеселительная версия А. Э. Штекли кое-какую реальность, как будет ясно из дальнейшего, отражала (правда, в очень своеобразной форме) и кроме того, получила известное распространение, но уже, как водится, в виде фарса.

Так, например, в сочинении Н. В. Будур (филолога-скандинависта по специальности) читаем: «В своей книге “Занимательная физика. О чём умолчали учебники” (правильное название: “Удивительная физика. О чём умолчали учебники”. – И. Д.) Н. В. Гулиа убедительно доказывает, что Галилей удивительно быстро нашёл общий язык с инквизицией. В опубликованных ныне допросах инквизиционного суда написано, что Галилея только “увещевали”, а он довольно быстро согласился с этими “увещаниями”.

Правда взаимоотношений Галилея с инквизицией и папой Павлом V, который обещал ученому свое покровительство, была установлена в результате целого ряда анализов документов с помощью рентгена, ультрафиолетового излучения и даже специальной графологической экспертизы в 1933 году. Было выяснено, что документы неоднократно исправлялись, подчищались и фальсифицировались. Истина была установлена, но для почитателей Галилея она оказалась нерадостной – ученый никогда не отстаивал своих взглядов и быстро отрекся от того, от чего ему предложила отречься инквизиция». Здесь почти все – ложь. Во-первых, Н. В. Гулиа ничего вообще не «доказывал», тем более убедительно. Почти все, что он написал о процессе над Галилеем, Н. В. Будур изложила почти дословно в приведенной цитате. Во-вторых, если верить написанному ей и Н. В. Гулиа, которые не различают, намеренно или по невежеству, события 1616 и 1633 гг., то никакого инквизиционного процесса над Галилеем вообще не было, так, встретились (Галилей и кардинал Р. Беллармино), поговорили по-хорошему и тосканец быстро отрекся от коперниканских идей, а папа Павел V потом его еще дополнительно утешил. В-третьих, даже если принять старую, от XIX в. идущую, версию о подделке протокола увещания Галилея (февраль 1616 г.), то даже в этом случае никак нельзя сказать, что эта фальсификация говорит против Галилея, скорее наоборот. Однако, мне не хотелось бы занимать страницы серьезного историко-научного журнала анализом подобных измышлений.

Но каковы бы ни были просчеты указанных и иных авторов, их изложение кажется вершиной академической учености на фоне того, что о процессе 1633 г. (и вообще, о Галилее) говорят и пишут в современных российских СМИ и на отечественных Интернет-сайтах. Так, например, на сайте журнала «Знание-сила» в разделе «Новости науки» можно прочитать, что Галилей «был обвинен в безбожии и отлучен от Церкви», а потому «принужден был жить на своей вилле Арчетри близ Флоренции, где и умер» и только в 1992 г. папа Иоанн Павел II «принес извинения ученому». Если бы Галилей был отлучен от Церкви за безбожие, он вряд ли доживал бы свой век на своей вилле близ Флоренции. Или другой пример: «Спикер Госдумы Борис Грызлов продемонстрировал свою ученость в интернет-интервью. Выступив в пресс-центре “Газета.Ru” (выступление транслировалось в Интернете), он, в частности, коснулся вопроса о лженауке. Говоря об этом, спикер произнёс следующую фразу: “Это же средние века! Вот, Коперника сожгли на костре за то, что он сказал: “А всё-таки Земля вертится!””».

Но самый поразительный пример – рассказ о Галилее доктора исторических наук, профессора РГГУ Н. И. Басовской (специалиста по английской средневековой истории!) на радиостанции «Эхо Москвы». Приведу (с комментариями) лишь самые колоритные фрагменты этого dialogo:

«Н. Басовская – ... О Галилее написано много. И все-таки в мнении народном инквизиционный процесс вытеснил все. А между тем, он, например, (дальше читатель или слушатель, вероятно ждет, что будет сказано о каких-то крупных достижениях ученого или о каких-то его выдающихся поступках, но нет, мысль г-жи Басовской делает неожиданный вираж. – И. Д.) завещал похоронить его в церкви Санта Кроче рядом с Микельанджело. И воля его…  

C. Венедиктов (так на сайте радиостанции, видимо, правильно – А. Венедиктов. – И. Д.) – Не похоронили?

Н. Б. – Через 100 лет после его смерти его воля была исполнена. Он так и лежит рядом с Микельанджело. И это тоже о чем-то говорит, потому что в его натуре, в его жизни было много разного, того, что не сводится к знаменитому “все-таки она вертится”».

Пока остановимся. Итак, в жизни и в натуре претендента на лежание рядом с Микеланджело непременно должно быть «много разного», иначе не положат. Впрочем, тот факт, что у г-жи Н. И. Басовской не все в порядке с логикой, я обсуждать здесь не буду. Отмечу лишь фактологические неточности, связанные с Галилео и другими героями передачи. Галилей завещал похоронить себя в церкви Санта Кроче не рядом с Микеланджело, а рядом со своим отцом и могилами предков[. Но в результате вмешательства церковных властей его сначала похоронили в той же церкви, но за ризницей, в небольшой CapelladelNoviziato. Идея соорудить мраморный саркофаг напротив гробницы Микеланджело (а не рядом с ней) принадлежала ученику Галилея В. Вивиани и была реализована только в начале XVIII в., уже после смерти последнего (перезахоронение останков Галилея состоялось 12 марта 1737 г.). Покончив с пространственными манипуляциями, собеседники перешли к временным:

«C. В. – Но если Вы уже начали говорить о его кончине, то он скончался ровно в тот день, в который родился Ньютон.

Н. Б. – Вообще, есть очень много поразительных …

C. В. – Такая передача – ровно в день и в год, когда родился Исаак Ньютон.

Н. Б. – Родился ровно через сто лет после смерти Микеланджело. Т. е. …

C. В. – Т. е. очень много всяких … мистика!

Н. Б. – У них там тесно было. Там было тесно от великих личностей. И поэтому они где-то пересекались, встречались, встречались хронологические совпадения».

Стоп! Давайте разберемся, кто когда родился и умер. Галилео Галилей, согласно В. Вивиани, который вместе с Э. Торричелли был свидетелем последних дней и минут жизни учителя, скончался 8 января 1641 г. по Григорианскому календарю. Если же считать начало года с 1 января, как сейчас принято, то тогда получается, что Галилей умер – 8 января 1642 г., эта дата приводится в большинстве современных биографий тосканского ученого. (В первой половине XVII в. Новый год отмечали 1 января только во Франции (с 1564 г.) и в Шотландии (с 1600 г.), тогда как во многих других странах Западной Европы, включая Англию, год начинался с 25 марта (Благовещенье). Британцы стали праздновать Новый год 1 января только с 1752 г., т. е. с введением Григорианского календаря).

Исаак Ньютон родился 25 декабря 1642 г. или, по Григорианскому календарю, который тогда был принят во многих странах на Континенте – 4 января 1643 г. (опять-таки, если считать начало года с 1 января).

Таким образом, выражая даты в одной и той же календарной системе (скажем, по Григорианскому календарю) и считая начало года с 1 января, никак не получается, что Галилей умер «ровно в день и в год, когда родился Исаак Ньютон». Скажу больше, когда Галилей умер, будущий папа И. Ньютона еще даже не сделал предложение его будущей маме – Анне Эйскоу (H. Ayscough; 1623 – 1679), которая вышла замуж в апреле 1642 г. Ее муж, Исаак Ньютон ст., умер в октябре того же года до рождения сына. Если уж г-же Басовской так хотелось, чтобы, если не в день, то, по крайней мере, в год смерти Галилея родился кто-то из знаменитых, ей бы надо было сослаться, скажем, на османского султана Мехмеда IV (появился на свет 2 января 1642 г. по Григорианскому календарю). Но Мехмед как-то не в тему, лучше бы Ньютон. Понимаю. Вот и Гете тоже так хотелось, почему он в своем дневнике 24 июня 1831 г. написал, что Ньютон родился в год смерти Галилея[. Увы, великий Гете ошибся! Может быть это обстоятельство послужит некоторым утешением для г-жи Басовской. Теперь – о Микеланджело. Он скончался в 1564 г. и ровно через сто лет после его смерти никто из упомянутых в передаче героев родиться не мог. Действительно – мистика!

Далее г-жа Басовская попутно делает любопытное замечание о Копернике: «Коперник где-то там в глуши, в Польше, решился это сказать (речь идет о гелиоцентризме. – И. Д.), получив книгу (DeRevolutionibus. – И. Д.), умер от горя. Потому что к ней некто, так и не выясненный, сделал предисловие, что это не книга об устройстве мира, это оригинальная игра ума! Когда Коперник это прочел, он тут же умер. И это где-то в глуши, в Польше. А тут, в Италии, в центре тогдашней интеллектуальной и духовной жизни, человек пришел к этому же выводу».

Во-первых, давно, еще в начале XVII в., выяснили (заслуга принадлежит И. Кеплеру), что предисловие (Adlectorem) к книге Коперника написано высокопоставленным протестантским пастором Андреасом Осиандером (A. Osiander; 1498 – 1552) и в последние 400 лет это ни для кого из интересующихся историей науки, кроме г-жи Басовской, секретом не является. Во-вторых, Коперник умер от инсульта, а не от того, что прочитал чужое предисловие к собственной книге. Когда DeRevolutionibus был отпечатан в конце марта 1543 г., Коперник находился уже в таком состоянии, что ему было не до книги, даже если ему действительно поднесли экземпляр. Это только на некоторых живописных полотнах (например, на известной картине А. Лессера (A. Lesser; 1814 – 1884)) изображено, как умирающий Коперник, уютно устроившись на кровати или в кресле, с неподдельным интересом листает собственный опус. Кроме того, есть основания полагать, что текст Осиандера, возможно, был согласован с Коперником. И последний отрывок из познавательной передачи:

 «Н. Басовская – ... Что он там (Галилей в Dialogo. – И. Д.) сказал? В сущности, ну, это разговор трех людей, хотя странно называется при этом «диалогом» – мне, вот, не очень это понятно, это вроде разговор на двоих. Но третий – самый колоритный, это такой, простейший, sеmpliccio, по-итальянски. Вообще, Галилей пишет по-итальянски, внес вклад в развитие итальянского языка, хотя прекрасно может писать и по латыни – свободно владеет. Участвовал, между прочим – его интерес к литературе – в попытках восстановить топографию Дантова ада. Т. е. такой разностороннейший человек. И вот, эти трое разговаривают об устройстве мира. Выводы каковы из их разговора? Наука не может опираться на цитаты, как было тысячу лет. Нужен опыт: и наблюдение за звездным небом, и бросаемые шары, и качающееся это кадило … . Нужны приборы – и он готов их изготавливать. У него, как мы сказали бы по-простецки, руки чешутся. Кроме того, эти трое анализируют птолемеевскую и коперниковую систему устройства мироздания – не говоря окончательно, какая лучше. Но самый простодушный, «семпличчио» (вообще-то Симпличио, но не будем подозревать г-жу Басовскую в том, что она не листала труд Галилея, скорее всего это техническая ошибка; впрочем, в ее книге – этот герой назван Симпличчио, хотя итальянское написание – Simplicio – не дает повода удваивать «ч» и в русском переводе А. И. Долгова это не делается. – И. Д.), все время вскрикивает: “Ой, неужели это так! Ах, как интересно!” Он глуповат. И как только книгу издали, и начинают распространять первые экземпляры по Риму, недруги, конечно, недруги Галилея пустили слух, что в этом образе простака выведен сам римский папа Урбан VIII – неглупый человек, не чужой Галилею (вон до чего у них там, “в центре тогдашней интеллектуальной и духовной жизни” дошло! – И. Д.), бывший кардинал Барберини ...».

Если бы г-жа Басовская, говоря «по-простецки», заглянула в словарь, то она (возможно, с удивлением) узнала бы, что диалог – это беседа двоих или нескольких людей и греческое διά– означает не «два» («два» по-гречески – δύοилиδύω), но через, посредством (например, διά χειρόζ – руками) и т. д. Но самое главное – если бы «эти трое» анализировали птолемееву и коперниканскую систему мира, «не говоря окончательно, какая лучше», а «Семпличчио» бы при этом все время вскрикивал: «Ой, неужели это так! Ах, как интересно!», то вся история с процессом над Галилеем была бы совершенно иной. Галилея в том и обвиняли, что он вовсе не стоял на нейтральной позиции, позиции «над схваткой». Все симпатии автора Dialogo – на стороне Сальвиати. Но и Симпличио вовсе не деревенский дурачок, он собеседник, который высказывает по-своему последовательную позицию, что и создает напряжение в развитии беседы. Диалог Симпличио и Сальвиати – это напряженный диалог двух мировоззрений, двух культур, двух взглядов на проблему «что значит знать?», а не застольный треп восторженного придурка и великого мыслителя.

КОНЕЦ ФРАГМЕНТА.

Самое печальное, что Н. И. Басовская - не Невзоров, она доктор исторических наук.

Конечно, ошибиться может каждый, ошибки можно найти даже у очень эрудированных и глубоких авторов (правда, не в каждом абзаце!) – это, конечно, плохо, очень плохо, но не порочно. Порок в другом – некоторые авторы решили, что они могут писать в профессиональном академическом журнале или выступать в СМИ, говоря о том, чем они профессионально, в соответствии с жесткими академическими стандартами, никогда не занимались. Поэтому возможное возражение, что, мол, могут быть разные интерпретации исторических событий, в данном случае неуместно, поскольку речь идет не о различиях в интерпретации, а о владении или невладении интерпретируемым материалом. Когда люди пишут о том, чего толком не знают и не понимают, это не только вопрос падения профессионализма и престижа, это еще и вопрос этический, ибо подобные статьи и выступления историков (не Невзорова!) означают поддержку того, что социологи называют механизмом понижающей селекции в российском обществе и без того не избалованном в последние десятилетия чрезмерным профессионализмом. Вот что печально! Еще немного и ничто не помешает включить фантазии Невзорова в учебники. Ну если Басовской можно, почему Александру Глебовичу нельзя?!

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Простите, Игорь, цель - не питаться суррогатами и не позволять питаться им другим, Вами блестяще достигнута, но взор Ваш все еще прикован к поверженному противнику.

А что насчет знания? Отличается ли научное знание по своей природе от знания вообще? "(какова природа научного знания? что значит знать? и т. д.)",

ОБРАЩЕНИЕ КО ВСЕМ

Я внимательно прочитал ответ А. Г. Невзорова на мою критику его колонки о Галилее. Ответ этот написан в таком тоне, что остается лишь пожалеть, что с годами Александр Глебович, - рыцарь пера, известный своей академической учтивостью, - все хуже выдерживает напряжение светской беседы. Понимаю…

У меня также создалось впечатление, что кроме критики в свой адрес Александр Глебович больше ничего в моей статье или не прочитал, или, что вероятней, не счел для себя интересным. Однако, если выбросить из его пространной реакции на мои замечания эмоциональную часть (кстати, не ожидал, что она будет столь по-женски словообильна и нервозна), а также его немного детскую позицию по отношению к серьезному вопросу о специфике и природе исторического познания, то на некоторых его замечаниях, видимо, есть смысл остановиться, поскольку это может быть полезно ДЛЯ ДРУГИХ участников дискуссии и читателей. Тем более, что и в книге, и в рецензии на "галилеевскую" колонку Невзорова некоторые вопросы мне пришлось оставить без детального разъяснения.

ИТАК, ВОПРОС ВСЕМ УЧАСНИКАМ ДИСКУССИИ:

Есть ли у вас желание прочитать мой детальный ответ на упреки А. Г. Невзорова по поводу:

1) епитимьи и вообще степени строгости приговора,

2) папской пенсии Галилею и 

3) дополнительных аргументов против идеи Невзорова о процессе как внутринаучных разборках?

( ПРИМЕЧАНИЕ. Невзоровскую, извините за выражение, "философию истории" я не трогаю, поскольку не хотелось бы тревожить юношескую свежесть его философской мысли).

Если такое желание есть, то я могу отправить текст редакторам сайта для публикации. Если тема надоела, я помещу текст либо в ВК (на стене своей страницы), либо на своей странице на сайте Института философии СПбГУ. Вам решать!

Новости наших партнеров