Все записи
17:44  /  27.03.20

2729просмотров

Воспоминания моей бабушки о пандемиях начала ХХ века

+T -
Поделиться:

Когда моя бабушка, Геде Зиманенко, дожила до 100 лет, мы решили с ней написать книгу о ее жизни. Бабушка рассказывала, а я слушал, спрашивал, записывал на диктофон. Затем ушел почти год, чтобы оформить ее рассказ в небольшую повесть, которую мы рискнули назвать «Мой век». Повесть получилась небольшая, всего 6 авторских листов, но событий и мыслей в ней оказалось так много, что я продолжаю обращаться к ней до сих пор.

Вот, например, рассказ о холере: Крым, 1922 год, Геде – 10 лет.

«На Крым навалилась новая беда — пришла холера. Все предупреждения мамы о необходимости мыть руки и фрукты мы, дети, часто забывали. Вокруг умирали люди. За Дальней улицей на цветущем поле построили бараки, куда свозили заболевших. У нас заболела бабушка Ханна — самая аккуратная и пунктуальная из всей семьи, она, конечно же, мыла руки и не ела грязные фрукты. Ее увезли в барак — и больше мы ее не видели. Наш молчаливый добрый дедушка осиротел — было ему немногим более шестидесяти. И мы все потерялись: бабушка была моральным стержнем нашей семьи. Грустное было время…»

Когда Геда умерла, я привык обращаться к нашей книге с поиском ответов на разные вопросы, так что, прочтя этот эпизод, я задумался: следует ли из него, что не нужно мыть руки – все равно заразишься? Думаю, нет – из этой простой истории можно сделать другой вывод: аккуратность полезна, но она ничего не гарантирует; соблюдая все правила предосторожности ты все равно остаешься в зоне риска.

Но самую интересную находку, имеющую отношения к актуальным событиям, я сделал, перечитав кусочек про «испанку». Вот тут я изумился сам себе: как плохо я слушал, как плохо расспрашивал!

В 1918 год. Еще не кончилась первая мировая война. Уже произошла революция. Начинается гражданская война. И еще: в мире распространяется (почти незаметная на фоне иных событий) пандемии испанки. Войны и революции затмили в глазах потомков какую-то там испанку, унесшую всего на всего (!!!)  50 миллионов человек. Но вот, что рассказывает Геда: ее семья – мама и четверо детей – сбежали на этот период из города и поселились в Украинской деревушке. На Украину наступают немцы (период получил название «Оккупация Украины немецко-австрийскими войсками в 1918 году»)

Геде в момент происходящих событий 6 лет:  «Мама и Доля (старший брат) заболели испанкой одновременно. Испанкой в то время называли грипп. Бои уже шли недалеко от нашей деревни, слышны были залпы орудий. Все окна были закрыты ставнями, но мы, дети, весь вечер смотрели через щели на огненные полосы от летевших снарядов — будто звезды мелькают. У мамы и Доли высокая температура, они горят — но мы, дети, все равно жмемся к ним. Доля смотрит вместе с нами за вспышками снарядов. Он очень возбужден, ненадолго засыпает и, проснувшись, рассказывает, что ему приснился роковой, сулящий смерть сон. Мы допытываемся, что ему приснилось, но Доля, не отвечая, вдруг встает с постели, падает на колени и начинает молиться на иконку, висящую у кровати: «Боженька, боженька…» Наши родители никогда не молились, только бабушка и дедушка — по-еврейски. Нервы напряжены до предела. И тут открывается дверь — и в комнату входят без стука несколько подвыпивших мужиков. «Соломоновна, — говорят, — тебе все равно помирать… Отдай нам самовар — а мы выпьем у шинкаря за упокой ваших душ». Мы, дети, дружно зарыдали. Мама сказала: «Рано вы собрались нас поминать». Дружный детский рев заставил крестьян уйти. Ночью опять пришли крестьяне и говорят: «Стреляют сильно страшно. Мы уходим прятаться в картофельные ямы. Идите с нами». Мама говорит: «Я не могу уйти — в хате старуха столетняя, ей надо в четыре утра корову доить», — и мы остались.

Старуха хозяйка поднялась в 4 утра, затопила печь и, взяв меня на подмогу, пошла во двор доить корову. Подоив, вскипятила молоко и дала мне чугунок, чтобы отнести маме и Доле. Я побежала через сени в горницу. И в эту минуту распахнулась дверь и в сени ввались, как мне показалось, чудовища в касках, крича на непонятном языке. Один из них что-то хотел от меня, я застыла, ничего не понимая, а он пнул меня сапогом под зад — и горячее молоко выплеснулось мне на руку. Солдаты уже собирались войти в горницу, как вдруг дверь распахнулась — и из горницы вышла мама в черном платье с горящим лицом. Никогда раньше я не видела на ней этого платья, никогда не видела таких горящих глаз и скорбного лица. «В доме испанка», — сказал им мама на немецком языке. Чудовища на мгновение замерли, попятились — и задом-задом вышли из избы».

Я помню, как бабушка рассказывала эту историю и помню, как я удивился: почему немецкие солдаты испугались какого-то гриппа? Я был уверен, что испанка – разновидность обычного гриппа и ровно это написал в начале эпизода. Удивительно, насколько я неаккуратно обращался с материалом: мог бы посмотреть историю испанки, мог спросить у бабушки, почему так испугались солдаты. Я не сделал ни того, ни другого – но эпизод записал точно и вот только теперь я его понял. «Выходит женщина с горящим лицом и говорит «в доме коронавирус» - солдаты, полицейские, чиновники немедленно исчезают». Да, именно так это бы и происходило сегодня.

И этот эпизод еще раз напоминает мне, насколько нестойка память об эпидемиях. И мама Геды, простая еврейка, прячущаяся в Украинской деревне, и немецкие солдаты в 1918 году понимали, что такое испанка - они знали, что это смертельно опасная болезнь. Только поэтому слова мамы сработали. И это не было паникой – 50 миллионов погибших от испанки тому подтверждение. Но кроме этого эпизода Геда ничего не рассказывала мне об испанке. Революция – да, война – да, очень много про голод 1921 года. Испанка мелькнула в ее рассказе только единожды – она не запомнилась ребенку, о ней не говорили взрослые. Может быть, и нынешняя пандемия сотрется из нашей исторической памяти без следа?