Продолжаю публиковать повесть-погружение о работе в российских медиа за последние 6 лет.

Глава 1: РБК, или о пользе отчаяния

Глава 2: Forbes, журнал Forbes

Глава 3. Плачущая госпожа, или ночной дозор РБК

«Эпоха нулевых породила плеяду колоритных российских предпринимателей, способных стяжать славу русских промышленников XIX века – покорителей Сибири и меценатов. Василия Бойко, Евгения Чичваркина и Олега Тинькова не раз причисляли к сумасбродам и эксцентрикам.

Почетный строитель России Сергей Полонский стоит в этом ряду особняком. Один из самых необычных, по версии журнала Forbes, российских предпринимателей проделал путь от продавца мороженого в электричках, владельца ларька на строительном рынке до руководителя одной из крупнейших девелоперских компаний.

Однако, в точном соответствии с заветом Оскара Уайльда, весь свой гений он вложил в жизнь, а в бизнес – только талант. Редакция РБК решила вспомнить историю успеха «гламурного девелопера» и его «правила жизни».

«От сумы и от тюрьмы: история успеха "небизнесмена" С.Полонского» 

 (Фото: Юлия Солодовникова)

Ты можешь не быть фаталистом и не верить в прозорливость судьбы – ей плевать. Она сама все решит, организует и подарит то, о чем ты просишь – при условии, что ты не бьешь баклуши и не сидишь сиднем.

После увольнения из Forbes я продолжал работать в отделе трафикогенерации РБК, недоумевая, почему начальство не замечает успехов и не переводит в топерскую когорту.

Сотрудники крохотного редакторского департамента из пяти человек казались маленькими божками, определяющими и котировки фондового рынка, и будущее политиков, и даже мировоззрение людей. Одна разгромная статья, вышедшая в уважаемом издании, может обрушить капитализацию компании на 40 млрд долл. (подобные примеры были). Хороший редактор получает в час 100-200 долл. Согласитесь, разные весовые категории. Парадокс в том, что эти чаши весов уравновешены, вот почему СМИ называют четвертой властью.

Топеры делали 90% трафика РБК, заполняя главную страницу сайта, попутно занимаясь соцсетями, строчками на Mail и Rambler. Это был и остается ударный отряд холдинга, работающий на зависть всем другим СМИ.

Весной 2012 года отдел выпуска пополнился новым сотрудником, который, как мне казалось, справлялся куда хуже (самомнение – не ветрянка: один раз не переболеешь. Мой реабилитационный период после прививки занял полгода, но до сих пор чувствуются осложнения).

Суоми, узнав об этом, поставила подробный диагноз:

- Твоему успеху мешает чувство собственного отстоинства. Как сообщил официальный раздражитель в редакции РБК, труженики люлей (это я про начальство), хоть и ценят тебя на вес молота, продвигать не намерены. Тебе пора подумать о карьерном весе. Надеюсь, приложив насилие, ты получишь новую должность в сухом достатке.

Судьба сама пролоббировала повышение. Я приехал в офис в 07:40, повесил куртку в шкаф, взял кружку и побежал на кухню готовить кофе. Огибая топерский стол, мимоходом поздоровался с Кольтом, забуксовал на мысли и снова повернулся к коллеге:

- Ты же в ночь работал?

- Да, в ночь работал, - Кольт уперся взглядом в монитор, не желая продолжать разговора.

- И смена у тебя в семь закончилась.

- Да, верно, - он мельком посмотрел на меня и снова увел глаза. Казалось, худощавый парень стал еще тоньше.

- И тебя должны были сменить,

- Ага, - он явно чего-то не договаривал.

- Латыш после тебя?

И тогда Кольт раскололся и выдал скопом все, что накопилось:

- Да, но Латыш трубку не берет, уже 15 раз звонил. А я уже в больницу опаздываю!

- А ты Казанскому сказал?

- Нет еще, - Кольт повел плечами, и я понял, что он не хочет подставлять коллегу, потому так мнется.

- Так, ладно, пора с этим завязывать.

Подошел к рабочему телефону, набрал Латыша, он был недоступен: ни гудков, ни автоответчика, ни привета от сексапильной сотрудницы «Мегафона» - «Абонент вне зоны действия Сети. Перезвоните позже». Набрал трижды – снова глухо. С чистой совестью связался с Казанским, объяснил ситуацию, дождался, пока начальник задумается, что делать, и предложил решение:

- Слушай, давай Кольта отпустим, я вместо него поработаю, пока Латыш не придет?

- А ты справишься? – недоверчиво поинтересовался шеф.

- Что здесь сложного? Все то же самое, только выставлять не в раздел, а на главную.

Казанский взял паузу, а затем выпалил:

- А давай!

Это правило не раз меня выручало: если возникла проблема, не иди к начальнику на поклон и не жди от него совета. Приходи с вопросом и решением – и можешь быть уверен, что твое предложение одобрят.

Сменил коллегу за монитором, за час написал пять новостей. Когда пришли корректоры, попросил их быть особенно внимательными, и продолжал выдавать тексты на гора.

Казанский, встревоженный отсутствием Латыша, приехал на час раньше положенного. По пути начальник успел выяснить, что наш рижский друг пропал без вести с концами, но никто из знакомых о его судьбе не беспокоится. Так началась самая напряженная, нелепая и удивительная операция по поимке латышского стрелка.

Кирилл знал, что редактор отправился в отпуск на Аральское море вместе с друзьями, а вчера должен был вернуться в Москву. Среди тех, кто ездил с Латышом, была и наша миниатюрная говорливая коллега Ася 22 лет от роду. Эта порода любомудрствующих людей давно утомила меня. Глупый человек не может и двух слов связать, дурак говорит сложными словами о простом, и только умный - просто о сложном. Ася говорила много, туманно и пафосно.

Она пришла на работу в 10 утра как ни в чем ни бывало. Миловидно улыбаясь, продефелировала мимо топерского стола, не спеша приготовила кофе, заморила сигарету в курилке и посплетничала по телефону, прежде чем Казанский вызвал ее на допрос.

Истерично посмеиваясь, Ася рассказала: возвращаясь домой, Латыш почувствовал себя плохо на казахско-российской границе. Попутчики вызвали «скорую», сняли рижанина с поезда и отправили в больницу в Соль-Илецке.

- У Латыша телефон не работает, что случилось?

- А, телефон еще в Казахстане сломался, - Ася повела плечами и махнула рукой.

- С ним кто-нибудь поехал? – наседал Казанский.

Девочка сделала удивленные круглые глаза и спросила:

- А что, кто-то должен был?

На этом вопросы у шефа закончились, он потерял дар речи от безалаберности, инфантильности и глупости, недоумевая, как больного человека с температурой 39 можно бросить – одного, в незнакомом городе, без связи. Признаться, я тоже пребывал в легком шоке. Удивившись последним новостям, я написал СМС Суоми, рассказал ей о скандальных перипетиях и пожаловался на Асю.

Тем временем Казанский сел на провод и начал пытать погранслужбы двух стран, горбольницу и оренбургскую полицию. Силовики не смогли ответить ничего вразумительного, а врачи «скорой» рассказали: «Да, действительно привозили такого пациента, только он, не дождавшись операции по удалению аппендицита, сбежал», еще сильнее запутав начальника.

Помощь пришла внезапно: мне перезвонила Суоми и рассказала, что связалась с Латышом. Парень написал, что едет из Оренбурга в Москву на автобусе и будет на следующий день. И тогда я понял: получив мое СМС, Суоми не сидела сложа руки, а принялась за поиски, потому что рижанин ей по-прежнему не безразличен. Ревность и неуверенность неприятно укололи ливер. Я закончил работать в 14:30 и пошел в ближайший бар. В тот день домой так и не вернулся.

Следующее утро началось с обстоятельного разговора с начальством: Казанский и Страйкер пригласили в переговорную и предложили переходить в отдел топеров.

- Ты отлично работаешь. Пакистанец через неделю уходит в ТАСС, у нас открывается вакансия. А зачем нанимать кого-то со стороны, если есть проверенный и надежный кандидат? – увещевал шеф. Я сидел в колючей щетине и помятых джинсах с красными разводами от вина, с пудовыми мешками под глазами и ядовитым перегаром, слышным за два метра. На последней фразе едва не стошнило – срочно требовалось опохмелиться.

- Приятно это слышать, с радостью принимаю предложение, - пожал руку и вернулся в кабинет.

Череп уже знал, что меня забирают из отдела, и подыскивал кандидатов по базе. Я тихо открыл тумбочку, налил рюмку водки и тайком опрокинул. Корректор Вика, заметив это краем глаза, недовольно повела бровью, обронив мимоходом: «Эх, Евген». Так началась топерская эпопея.

К слову, Ася уволилась через пару недель, по собственному желанию.

(Фото: Юлия Солодовникова)

В любой редакции люди делятся на тех, кто работает в ночь, и тех, кто трудится днем. У дневных журналистов есть девушка или муж, походы в спортзал, променады по Москве, пятничный кинотеатр, крохотное подобие мещанского рая и карманное счастье.

Люди, пишущие новости в ночи, - это особое братство. Это бессмертный легион, обороняющий цитадель здравого смысла и не сдающий ни пяди твердыни под названием «Время». Каждый редактор, отправляющийся в ночную смену, несмело твердит в вагоне метро: «И начинается мой дозор. Он не окончится до самого утра. Я не возьму ни водки, ни пива, ни соленых орехов. Я не отойду от компьютера и не выключу CNN. Я буду жить и умру на своем посту. Я – Сtrl+V во тьме редакции, я – главный по сайту. Я – огонь, который пожирает азиатские котировки, ленты западных информагентств и полосы российских газет. Я – свет, несущий людям информацию. Я – рог, будящий спящих. Я – щит, стоящий на страже СМИ от желтой лихорадки, оспы спама и холеры трэша. Я отдаю свою жизнь и честь Ночному Дежурству – в эту ночь и во все грядущие».

Ночной редактор хромает на правую руку, обрученную с компьютерной мышью, худо слышит левым ухом, повешенным за телефонный провод, и носит темные очки в любое время года, потому что дал клятву верности луне. Ночной редактор завтракает одновременно с американцами, обедает вместе с японцами и ужинает, когда россияне садятся за утренний стол. Поэтому, открыв в следующий раз сайт РБК в ночь или поутру – будьте снисходительней к опечаткам. Эти люди работают и за старшего редактора, и за переводчика, и за корректора, и за SMM-менеджера – ради того, чтобы вы были в курсе самых важных новостей страны и планеты.

В тот тихий год в новостном отделе работало пятеро: Пианистка, за которой стелилась гармония и согласие; гладко выбритый Латыш и бородатый Пакистанец; худосочный Кольт и ветеран Пилипенко, настоянный на пиве.

Ладная Пианистка приплыла в Москву из Кузнецкого угольного бассейна. Девушка редко скучала по дому, больше думала о том, как вывезти мать из пыльного Кемерово. Она никогда не цитировала чужие новости, переписывая каждую букву, чем тормозила выпуск. Но на упреки обиженно отвечала, что не желает видеть чужим ртом, слышать чужими глазами и пить чужими ушами.

С берегов Арала Латыш вернулся потерянным человеком. Поговаривают, что в потрескавшемся песке он обнаружил панцирь черной черепахи – и единственный смог прочитать письмена, вырезанные по кости ножом из соли. Но стоило ему окунуться в воды высохшего моря, как надменную улыбку смыло волной – древней настолько, что и сегодня в пустыне слышны ее приливы. Когда Латыш вышел из моря, то не нашел ни своей обуви, ни прошлого, ни имени. Он напрочь забыл все языки, а не только русский.

Артем Пилипенко жил там, где орбита еврейского ада пересекается с радиальной «Медведково», а потому постоянно опаздывал. Пускай жизнь его была скудна на события, он находил увлечения и забавы в самых обыденных вещах. Артем был пивным маньяком: долгие годы работал над энциклопедией женского напитка. Книгой непростой: ладно бы, речь шла об английских, бельгийских или валлийских сортах, – так нет: Артем коллекционировал рецензии на российские марки, и в его дегустационном списке значились и пенные сорта из Питера, и крафтовые изыски Кенигсберга, и блевотные названия поволжских городов. Я тоже приложил губу и руку к созданию алкогольного альманаха.

Топеры работали семь дней в неделю в три смены: с 7 утра до 14:30, с 14:30 до 22 вечера и с 22 вечера до 7 утра. Поток новостей на главной странице сайта не оскудевал. График, придуманный РБК, успешно себя зарекомендовал, и его взяли на вооружение в других российских редакциях.

На фоне ссор с Суоми я стал чаще проситься в ночные смены. Второе дыхание в наших отношениях открылось еще до трудоустройства в Forbes, в марте 2012 года, когда мы решили устроить внезапный отпуск, съездить на уик-энд в Вильнюс и выходить хворые, на ладан дышащие чувства. Нам это удалось – и не по нашей вине.

В Литву мы направлялись через Беларусь, а не Псковскую область, как обещали организаторы тура. Это меня насторожило, но отказываться было поздно. В седьмом часу утра автобус остановился на белорусско-литовской границе, у нас собрали паспорта, и через 15 минут в салон заявилась пограничница.

- Кто здесь Медведев?

Суоми напряглась, а я сразу все понял. Мать однажды говорила, что приходила повестка, но я тут же об этом забыл.

- Что случилось-то? – девушка заговорила вполголоса, чтобы никто не услышал.

- Кажется, военкомат объявил меня в розыск.

- Это серьезно?

- Нет, просто из страны могут не выпустить, ничего более, - солгал я. На самом деле, меня могли задержать прямо здесь, на границе, отправить в отделение, а после – в Минск, под суд. Я не хотел пугать девушку, широко улыбнулся, поцеловал ее и выбежал из автобуса. Меня проводили в неуютную коморку со столом и сейфом, напротив сидел высокий худощавый мужчина с залысинами.

- Евгений Медведев?

- Все верно, - уселся напротив.

- Вы в списке невыездных, ваш паспорт придется изъять, - сказал он, постукивая синей книжкой по столу.

- А почему я невыездной? На каком основании? – перешел в наступление, понимая, что дело пахнет табаком.

- Здесь не указано, знаем только, что выпустить вас из страны мы не можем. Придется связаться с МВД, чтобы они занялись вашей дальнейшей судьбой.

Предчувствуя, как сейчас паспорт отправится в сейф, на заставу прибудет наряд, который устроит маски-шоу и номер с наручниками, я пошел ва-банк:

- Очень жаль это слышать – начал спокойным меланхоличным голосом. – Вдвойне жаль, что это грозит испортить отношения между Москвой и Минском. Я корреспондент российского агентства «РосБизнесКонсалтинг», - потянулся в карман, достал удостоверение журналиста, - Мы вместе с коллегой направляемся в Литву, чтобы освещать ход выборов президента России. По просьбе администрации президента, на секундочку. Так что завтра я точно должен быть в Вильнюсе.

Пограничник повел бровью, положил паспорт на стол, задумался на секунду, а потом протянул документ:

- Мы все равно не можем вас пропустить, простите. Но вы можете идти, хотя я советую вернуться в Минск и разбираться с МВД, почему вас внесли в базу.

Я положил синюю книжку в нагрудный карман, она обожгла грудь. Пришло время спешно ретироваться, но в критических случаях всегда нужен финальный финт, чтобы у человека не только стерся из памяти весь предыдущий разговор, но и сомнений не осталось.

- Спасибо за дельный совет, но объясните – как же я пойду? Как буду добираться? Отсюда ни электричек, ни автобусов не ходит. Вы не могли бы связаться с коллегами из министерства, чтобы они на дежурной машине отвезли меня в минское отделение? Мне нужно решить этот вопрос как можно скорее.

Офицер опешил от наглости, а взваливать на себя лишние заботы не желал:

- Простите, но, боюсь, свободных машин нет. Вы можете подождать здесь до полудня, в 12 из Вильнюса в Москву поедет автобус.

- Нет, спасибо, постараюсь добраться своим ходом, сроки-то поджимают.

Я подорвался с места и вылетел на улицу, водители автобуса флегматично курили, Суоми надрывно рыдала у дверей. Она кинулась навстречу и крепко обняла.

- Тише, тише, все хорошо. Меня отпустили, и это сейчас главное.

- И что ты дальше делать-то будешь? – щеки были мокрыми и начали подмерзать, я вытер разводы платком.

- Как что? Поеду в Москву, автостопом. Мне не в первый раз, не пропаду.

- Я с тобой поеду, - она рванула было в салон за вещами.

- Куда ты поедешь? Я тебя с собой не возьму, и не настаивай. Ты хотела побывать в Вильнюсе – ты его увидишь, а летом съездим вместе, никуда он от меня не денется. Ты сейчас же садишься на место и едешь в Литву, а я отправляюсь в Россию. Ты поняла?

- Да, - она шмыгнула носом.

- Вот и чудно, а теперь живо в автобус, ты и так замерзла.

- Я люблю тебя, - Суоми поцеловала меня на прощание и, наконец, ушла. Она сказала это впервые за три месяца. Ко мне подошли водители автобуса.

- Ну что случилось, мужик?

- Старые грехи припомнили. Я журналист, с прошлых президентских выборов в черном списке: уж очень Лукашенко не понравилось, что я писал. Вот меня и объявили персоной нон грата, - солгал на голубом глазу. – Ладно, мужики, бывайте, я в Москву возвращаюсь, - протянул ладонь, пожал руку, закурил, дождался, пока автобус двинется с места, помахал заплаканной девушке и отправился назад, навстречу Сибири, в рваных кедах по последнему снегу. Через 15 часов ввалился домой – продрогший, голодный и злой. Линдгрен, которой Суоми в наше отсутствие доверила кошку, устроила попойку с Сургутёнком.

Хотя Линдгрен всегда была сдержанной, тихой и неприметной, будто настоянной на шведском березовом соке, - как и каждый скандинав, она преображалась, стоило выпить. Спиртное ее разгорячило и в тот вечер, и она яростно спорила с залихватским Сургутёнком, ненавидевшим родной город и букву «ё». Купленная ими бутылка водки уберегла от простуды.

Все следующее лето пришлось посвятить склокам с военкоматом. В Минск приезжал поездом, а в Москву возвращался автостопом, иначе меня бы сняли с перрона. В августе, наконец, исключили из списка невыездных, попутно поставив на воинский учет.

К слову, удостоверение журналиста спасало меня еще дважды: когда едва не выслали с Филиппин аккурат по прилету в Манилу (в аэропорту не знали, что белорусам виза не нужна) и на митинге в поддержку Навального (корочка помогла отбить девушку у чересчур ретивого полицейского).

Несостоявшаяся поездка в Вильнюс продлила агонию отношений с Суоми только на полгода: канун 2013 года, и так омраченный увольнением из Forbes, я встречал в растрепанных чувствах и намеренно напросился в смену 31 декабря. Казанский смилостивился и поставил днем. Снежный январь запорошил тяжелой депрессией. Ссоры не стихали, мы давно перестали заниматься сексом, разговаривать друг с другом и проводить хоть сколько-то времени вместе. Дабы не возвращаться домой, я стал чаще задерживаться в офисе и, соответственно, больше работать. Это не прошло мимо начальства.

 

Кофе – идеальный инструмент определения места человека в жизни. Всех людей можно разделить на три группы: одни выращивают кофе, обливаясь потом на плантациях; другие разносят кофе: им на роду было написано прислуживать; а третьи его пьют.

Но и тех, кто начинает утро с чашки жгучей жижи, тоже можно разделить на три группы. Одни пьют наскоро залитую кипятком химию, потому что времени мало, и нужно успеть в институт или ненавистный офис, на переговоры или в банк погасить ипотеку.

Другие пьют натуральный, проваренный и отлично настоявшийся черный напиток, который приносят секретарши и официантки – это боссы, которые всем приказывают и раздают наставления.

А третьи сами готовит кофе в джезе, наслаждаясь и самим процессом, и ароматом жареных зерен, и глотком холодной воды, подчеркивающей вкус и снимающей темный налет. Этим людям некуда спешить – весь смысл их жизни не в результате, а в каждой отдельной секунде, в каждом мгновении.

Работа журналиста проходит под черной меткой кофейной чашки. Кофе – философия жизни, непременный атрибут стереотипного образа штатного сотрудника любого СМИ. Редактор просыпается на пять часов раньше тебя, читатель; корреспондент ложится спать на пять часов позже. Без кофе баржу новостей не вытянуть.

Стоило мне закрепиться в выпускающем отделе и почувствовать себя дирижером за топерским пюпитром, как Казанский, вальяжно облокотившийся на разделительную стойку «аквариума», завел непонятный разговор.

- Ты кофе пьешь? – спросил он, сделав маленький глоток из кружки огромных размеров.

- Случается, конечно, - банка с гранулированным сухим напитком как раз подходила к концу.

- Тут меня коллега спросила, есть у нас человек, способный выпускать газету для одной кофейной компании. Я подумал про тебя.

- Сколько платят? – это главный вопрос, интересующий любого журналиста.

- 25 за номер. Интересует? Тогда дам твои контакты.

Я кивнул и продолжил строчить новости. На следующий день пригласили в офис компании Food Empire, выпускающей MacCoffee и много других товаров. Меня встретил бодрый подвижный мужчина в возрасте за 30. Менеджера звали Максим Падишахов, он курировал региональные направления и попутно отвечал за атмосферу в пролетарском коллективе. Чувствовалось, что его постоянно пробирает на шутки: сдержаться и не выдать очередную остроту стоило нечеловеческих усилий. Из разговора понял, что он женат на сотруднице отдела кадров РБК, потому предпочитает иметь дела только с нашими журналистами.

Мы обговорили детали, я показал презентацию, разъяснил новую концепцию и приступил к статьям. Это был первый газетный опыт и первый опыт работы в корпоративных медиа. Так в офисе РБК появился нескончаемый поток халявной химии, в квартире – пакеты качественной молотой арабики, а в кошельке – свободные 25 тыс. рублей ежемесячно. Жаль, недолго счастье танцевало: после нескольких номеров фирма урезала нецелевые расходы, и выпуск газеты прекратили.

Но подработки находили меня сами. В феврале начальство вызвало на ковер. В командном пункте РБК ожидали Гоголев, Гетьман и Яхтсмен. Признаться, в их титулатуре я до сих пор путаюсь, знаю только, что Яхтсмен стал главредом «Ленты.ру» после небезызвестных событий с изгнанием Тимченко, а Гетьман еще в бытность РБК-шником уже встал на короткую ногу с Кремлем (что неудивительно: учился он в военном вузе, и его однокурсники стали видными чиновниками). Первым заговорил Гоголев:

- Я слышал, что у тебя в Forbes были какие-то терки с Полонским? Можешь рассказать поподробней?

- Не с Полонским, а его корешом Шахматистом, - Гоголев жестом попросил продолжать, и я пустился в живописания форбсовской феерии.

Начальники сдержанно улыбались, выслушивая откровения, и по окончании рассказа слово взял Гетьман:

- Тут такое дело: нам нужно припугнуть Полонского, а нас он читает очень внимательно. Если коротко, то Полонский задолжал РБК несколько этажей в «Москва-сити», куда холдинг еще прошлой осенью должен был переехать. Отдавать не хочет. Ты напиши про него, но хорошо, как ты любишь.

- Без проблем. Дайте неделю, - я пожал плечами и ушел работать.

Вернувшись домой засветло, уселся за монитор и принялся за статью. В журналистике, как и в литературе, самое сложное – написать первую строчку, а стоит тебе поставить точку, как начало точно придется переписывать. Я работал шесть часов кряду, и в половине четвертого статья была готова. Свою фамилию решил не ставить, начальство – тоже.

Это был первый, но не последний опыт работы с «джинсой», и в этом искусстве я добротно набил руку. Все разговоры про «нативную рекламу» с 2013 года вызывают приступы смеха: РБК запустило подобные форматы, когда это еще не стало трендом.

«Джинса» – это как пройти по Сират-мосту, тонкому, как волос верблюдицы, и острому, как дамасский клинок, ведущий над адом прямо в рай. «Джинса» – это как переспать с незнакомой девушкой без презерватива – кончить, не заразиться и не обрюхатить ее.

Бывший коллега по РБК Никита Попадьянов между второй и третьей кружками пива разоткровенничался:

- Да, можно провальсировать по этой кромке льда: так, чтобы «джинса» не чувствовалась, не читалась. Но ведь писать-то не умеют! Вот присылает мне ресторанный редактор (она раньше в РИА работала) статью «Самые экзотические блюда». Там про жареные члены маралов, хамон из хамелеонов и прочая каша, и во втором предложении приписка: «Мы с передачей «Вокруг света с Юлией Пупкиной» собрали самые необычные блюда планеты». Ясное дело, я название передачи под нож – и выпустил. И вдруг слышу, как наш 17-этажный офис зашатался, как этот мамонт летит с чердака ко мне, и я – а я болельщик с 20-летним стажем, на футбольные выезды ездил, женился (а для этого тоже мужество нужно!), ребенка воспитываю – струхнул, сжался…Будь я на телевидении – разговор короткий: «Иди к черту, в эфир это не пропущу». А здесь проговаривать нужно, убеждать: «Ты им один вопрос задай: «Сколько?» - и в коммерческий отдел. Баста». Она лапшу вешает – «ресторанный критик», на минуточку: «С нами больше работать не будут, то да се». А я журналист, я «джинсу» за версту чую.

Когда Ник закончил, я видел, как тряслись его руки, как глаза подернула дымка невыразимого, немого ужаса, будто он увидел саму смерть, будто бежал от разъяренного табуна носорогов – и выжил. Конечно, это шутка. В хорошей журналистике есть одно золотое правило: «Не бывает скучных новостей – бывают нудные рассказчики». Это правило применимо и к рекламе.

За материал о Полонском мне выписали межгалактических масштабов премию в 5 тыс. рублей, которую я благополучно спустил на билеты в Петербург. Дабы не видеть пепельное лицо Суоми, в выходные я тоже начал сбегать – из дому, из Москвы или России. Перед поездкой в Питер я написал старой знакомой француженке, которая всегда нравилась, и поставил ультиматум Суоми: к моему возвращению она должна съехать. Дома бывшую готовы были принять при одном условии: она вернется без кошки (несостоявшаяся теща очень переживала за сохранность обоев и штор). Мы договорились, что шотландская вислоухая по кличке Семга останется со мной.

Поездка в Петербурге удалась. Саган (так звали француженку) согласилась сходить в ресторан и кино, и вечером мы отправились в неспешную прогулку по лихорадочным набережным. Когда-то Саган работала в художественном музее – и унесла с собой точеные античные черты лица, щедрые классические формы бюста, неуловимую импрессионистскую улыбку и скупые, но выразительные жесты, присущие японской живописи. Став оформителем мюзиклов, она украла темпераментный чувственный голос с едва заметной хрипотцой. Съемки в кино подарили ей глубокие глаза, которые меняли цвет в зависимости от сорта винограда, из которого сделано вино, и запаха роз в квартире. Хотя, возможно, все это досталось ей от природы еще при рождении. В ту ночь мы так и не переспали, о чем ни разу не жалею: я бы похоронил все и сразу.

В воскресенье меня ожидало возвращение в ненавистную Москву. Я приехал домой, открыл дверь, в душе надеясь, что увижу пустую квартиру, но нет: Суоми сидела на кухне, надувшись бирюком. По моему довольному лицу она все поняла, но ничего не сказала.

На следующие выходные я опять собрался в Питер, второй раз поставив ультиматум: к понедельнику ни ноги, ни волоса, ни тени Суоми дома не быть не должно. Она снова сказала «Да» - и снова солгала. Так вышло и в третий раз, который стал роковым. Оказалось, что Саган внимательно читала бложик Суоми, а потому по приезду в Питер приветствовала меня прохладным разговором. Я знал, что француженка хочет украсить квартиру моделью самолета, и привез коробку с Ту-134. Мы сидели на кухне и разбирались в инструкции.

- Как дела на работе? – издалека начала шатенка. Она вырезала детали лайнера из пластиковых пластин.

- Как обычно, ничего нового. Как ваш фильм продвигается? – я собрал двигатели и шасси.

- Как обычно, ничего нового, - тончайшими пальцами она старательно уложила крохотные сиденья в фюзеляж, я закрепил линейку иллюминаторов по бокам.

Ответ насторожил: памятуя, с каким вдохновением она рассказывает о съемках картины, где выступила режиссером по костюмам, а также пиар-менеджером, продюсером и актрисой второго плана, подозрительно было услышать скупой сухой комментарий.

- Ты говорил, что Суоми окончательно съехала, да?

- Да, - солгал без задней мысли, твердо уверенный, что вот теперь-то бывшей пассии дома нет, кошка гуляет сама по себе, и в воскресенье я вернусь в пустую мужскую берлогу.

- Любопытно, - Саган закончила с отделкой салона.

- Что именно? – я вправил крылья в раструбы, сложил две половины фюзеляжа и закрепил шасси. Француженка впервые за день посмотрела мне в глаза.

- Да любопытно было прочитать пост в блоге, где она рассказывает, как ты мотаешься в Питер и возвращаешься домой сияющий. Много колких замечаний услышала в свой адрес.

Она выбросила убийственный джокер, изобличив вранье, и спорить было бессмысленно, но я, как нашкодивший ребенок с пальцами в шоколаде, продолжал отпираться и говорить, что не трогал молочную плитку. Я нес протухшую ахинею, что-де, она все не так поняла, и Суоми уже съехала, то есть не съехала, но вот-вот уедет, или не уедет, но скорее всего – и далее по списку из энциклопедии идиотизма. И если в суде гнилые аргументы не только визируются, но даже приветствуются и поощряются, - в жизни подобной лабудой тонущую ладью не законопатишь.

Саган не спеша закрепила двигатели с пропеллерами, осталось закончить хвост:

- Где твои крылья? – она посмотрела с горькой улыбкой. Я не сразу понял вопроса и протянул пластмассовые закрылки хвоста, она взяла деталь и закончила самолет. – Эх, Женя, я не об этом. Пошел вон.

Мне действительно ничего не оставалось, кроме как убраться. Это была самая короткая за четверть века поездка в Питер: она продлилась чуть больше 4 часов. Уже вечером я был в Москве. Суоми скучала на кухне, но вышла встретить меня отравленной ухмылкой, из которой капля за каплей сочился яд.

- Привет! – начала она нарочито радостно. – Как съездил? Как Саган? – она намеренно растянула имя по слогам.

- Ты какого черта еще здесь? Ты должна была съехать, - я снял обувь и в пальто прошел на кухню. Суоми испугалась, и наигранную бравурность сдуло.

- Папа был занят, и не смог приехать…

- Да меня, признаться, не волнует. У тебя срок до среды, в среду тебя быть здесь не должно.

- Родители сказали, что не примут меня с кошкой. Они категорически против!

- Мы это уже проходили: кошка останется со мной, только свали к чертям, - сел за стол и закурил, девушка недовольно повела носом. – Съебись, пожалуйста.

- Ты чего такой злой-то? Саган не дала? – Суоми перешла в наступление, провоцируя меня.

- Вот ее имя даже произносить не смей, ты этого недостойна. Ты, нелюбезная, сидишь в своем ЖЖ, занимаешься самобичеванием, жалуешься на президента, Папу Римского и Кафку, а у тебя же все хорошо. Но ты продолжаешь себя жалеть, гуру малолетних блогеров. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не хочешь быть счастливой, но еще хуже, что ты не позволяешь стать счастливым другим, мне, например, как будто получаешь в этом некое утонченное, рафинированное садистское удовольствие. Саган выставила меня, мы расстались. Расстались из-за твоего глупого, желчного поста брошенной завидующей женщины. Поэтому француженку в моем присутствии не упоминай. А теперь иди нахуй, пока цела. Просто скройся с глаз, иначе я за себя не отвечаю. Я предупредил. Ты должна исчезнуть до среды.

Суоми вышла из комнаты, я снял куртку и подошел к плите. Я пытался оправдаться, выискивая все новые аргументы. На стиральной машине, у раковины, лежал «Логико-философский трактат» Витгенштейна. Книга в каноническом переводе: в крайнем левом столбце шел оригинал на немецком, затем два разных варианта на английском и финальный – на русском.

Сравнивая тексты, я понимал, как далеки переводы от оригинала, что они не могут передать все оттенки мысли, ее четкость и простоту. И все эти пересказы – только отражение, копия копии. Все слова – интерпретации одного события.

Так вышло и теперь: то, что написала Суоми, прочла Саган, то, что она пересказала мне, то, что я подумал – и колесо сансары завертелось. Но ни пост Суоми, ни мнение Саган, ни мои оправдания хоть мало-мальски не отражали ситуацию. Ясная истина, единственно правильная, гласила: я солгал девушке, в которую влюбился. Солгал неосознанно и не по своей вине – но вот это уже интерпретации, которым в любви не место.

Почему отношения с Суоми не сложились? Все мы помним забегбедеренную фразу «любовь живет три года». В какой-то момент все иллюзии спадают - и тогда нужно открыть человека заново, найти новые увлечения, придумать общую цель или мечту. Невзирая на все возражения, вытаскивать девушку из раковины, рутины и квартиры; беседовать с ней, а не спорить; любить, а не терпеть. Я оказался к этому не готов. Все мы преданы: кому-то или кем-то. И, конечно, все мы кого-то предаем. В тот день я предал сразу двух женщин.

За окном мела февральская пурга, баритоном подпевая в щелях рамы. Я не заметил, как сковородка нагрелась, и обжег ладонь о ручку. В памяти всплыла где-то прочитанная фраза: «Я закаляю пальцы в кипящем масле, чтобы первым таскать каштаны безумия из огня». Я достал ножи, сломал два из них от греха поодаль, приготовил яичницу, вытащил бутылку водки и закурил.

Суоми не спала, напротив: она полезла в свой бложик. В ту же ночь девушка удалила последнюю запись в ЖЖ, написав вместо склочной отповеди короткую, ей не свойственную фразу: «Здесь был пост, который сделал несчастным одного человека. Я прошу прощения, и хотя вы можете простить меня за это, я себе этого никогда не прощу». Куда же без театральной позы, наигранного заламывания запястий и сбивчивой мелодекламации несостоявшейся Цветаевой?

Девушка съехала на следующий день, а я стал сильным независимым мужчиной в самом расцвете потенции. С кошкой.

(Фото: Юлия Солодовникова)

Снег

За окном идет снег, но мне так не кажется.

Хлопья кружатся где-то в другой параллельной вселенной.

Кружка чая на подоконнике остыла и заплесневела.

За окном идет снег, и медленно здания рушатся.

За окном идет снег, крыша крошится, трещины множатся

На дощатой стене с иллюстрацией Брейгеля Старшего.

Подневольный охотник увяз у долины отглаженной.

За окном идет снег. Но мне так не хочется.

За окном идет снег, и бессонница скачет кобылой.

Я замерз, я продрог, я укрылся овчиной и страхом.

Я боюсь не застать перелетные таборы стерхов.

За окном идет снег. Ты меня никогда не любила.

За окном идет снег, припадая на левую пятку.

Пальцы пляшут канкан, я держусь за стакан и молчу.

Одиночество жарит каштан и стучит по плечу.

За окном идет снег, и я близок к тому, чтобы спятить.

 Главу четвертую - "Московский флирт, или маленькие гиганты “Большого города" (о погружении в городскую журналистику, идеальной женщине (с точки зрения мужчины) и вреде парагонов) читайте сегодня, 29 апреля, в 19:00 здесь же.