Продолжаю публиковать повесть-погружение о работе в российских медиа за последние 6 лет.

Глава 1: РБК, или о пользе отчаяния

Глава 2: Forbes, журнал Forbes

Глава 3. Плачущая госпожа, или ночной дозор РБК

Глава 4.  Московский флирт, или маленькие гиганты “Большого города"

«Сход на Манежной площади в день объявления приговора Алексею Навальному и Петру Офицерову показал, что готовность к протестам никуда не исчезла. И мы снова стали обсуждать, какая именно форма протеста может привести к победе оппозиции. «Революция без насилия невозможна: рано или поздно она закончится поражением» — убеждены последователи Че Гевары или Субкоманданте Маркоса. БГ вспоминает об успешном опыте ненасильственных методов протеста в XX веке».

Соль, гномы и поцелуи: истории мирных протестов

Никогда не рядись в чужой сюртук и не пытайся усидеть на двух стульях разом - это грозит шизофренией.

Запой, начавшийся с окончательного расставания с Суоми и ни во что не вылившихся предварительных ласк с Саган, порядком подкосил здоровье. Я работал отчаянно и зло, как каторжанин, беспробудно пил и ходил налево. По вечерам возвращался домой, колол лекарства больной кошки, кормил ее диетической кашей – и снова пил. По выходным опохмелялся, относил Сему к ветеринару и ехал в одиссею по московским барам, каждый вечер открывая новые заведения и бюстгальтеры случайных собутыльниц. Девушки до 30-ти давали мне, потому что велись на велеречивые комплименты, позу поверженного демона, оловянный голос и стихи. Женщины за 30 просто хотели секса, так что большой вопрос, кто кого пользовал.

Спустя три месяца начал блевать кровью и решил остановиться. Одышка прошла через две недели, пульс стал ритмичным и тугим, но возникла проблема: я перестал уставать в РБК. Не помогала даже дрочка на работе (а этим в офисах и туалетах занимается четверть мужчин, уверяю вас). А чем еще заниматься, если не пить и не трахаться? Конечно, работать, и шанс подвернулся тут же.

Просматривая ленту Twitter, случайно наткнулся на объявление о стажировке в «Снобе». Написал девушке – моей ровеснице, выслал резюме и напросился на встречу. Слово за точку, точка за фразу – пригласили познакомиться.

(Фото: Юлия Солодовникова)

В ночь перед собеседованием работал в РБК. На козырную «Стрелку», где находился офис, приехал уставшим, вальяжным и спокойным. Взял бутылку кваса и уселся на лавке во дворах.

Хоть и был одет в хороший пиджак поверх футболки с принтом и узких джинсах, на «Стрелке» чувствовал себя очень неуютно, наблюдая за табунами хипствоватых бородачей и косяками гламурных девиц – учениц фотошкол. Это место всегда было чужим.

Наконец, мне перезвонили: решили перекурить на улице и здесь же обо всем договориться. Зашел в переулок, увидел двух девушек и женщину постарше, бойкую и разговорчивую.

- Какие городские СМИ ты знаешь? – спросила она.

- Государственные или частные? – я надул щеки.

- Частные, конечно, - она снова закурила.

- Хипстерская «Афиша», эсмановский Look at me, бумажный «Метрополь», вот сейчас Юлу главредом «Большого города» назначили. Может быть, она вернет ему былую славы, - тоном прожженного спеца набивал себе цену, как вдруг женщина рассмеялась в голос.

- Приятно познакомиться, Ксения Юла, -  она протянула руку, а я запунцовел до мочек ушей, продемонстрировав феноменальную осведомленность о ситуации на рынке медиа. – Где раньше работал?

Наигранный пафос и пустой гонор смело начисто, я простым языком объяснил, кто, откуда и чем занимался. Юла удивленно всплеснула руками:

- Так зачем тебе стажироваться? Ты в «Большом городе» работать не хочешь? Мы как раз собираем команду. Хотя я сомневаюсь, что ты с прежним опытом впишешься в новый формат, можно попробовать.

Такого поворота не ожидал, но согласился, не до конца понимая, зачем. Но уже тогда знал: нет ничего дороже опыта, в него нужно вгрызаться зубами. Правда, трудоустроиться оказалось непросто: из РБК увольняться не собирался и не хотел, потому пришлось попросить Казанского ставить меня четко в ночь и выходные. Выходило, что в будни пять дней подряд с 10 до 19 я работал в журнале, а потом ехал домой или сразу в РБК. После ночной смены в холдинге отправлялся на «Стрелку», отсыпался пару часов на диванчике и приступал к статьям. В неделю набегало 8-10 рабочих смен, но и денег прибавилось.

Юла, хоть и предложила работу, сразу поняла: я человек толковый, но ненадежный, а потому все слова делила на два. Мы попытались поднять трафик «БГ» за счет новостных агрегаторов, но низкий индекс цитируемости журнала играл против. Как бы я не изголялся, «Яндекс» отказывался забирать наши новости во врезки и топ-5.

Мы стали больше писать в онлайн-версию: работу над печатным журналом совмещал с написанием новостей, переводом зарубежных газет и «сборками» (материалами на основе комментариев экспертов и спикеров).

Ксюша была великолепным менеджером, но отвратительным главным редактором. Она потрясающе вела переговоры, легко зажигала идеями сотрудников, быстро сбивала накал страстей и успокаивала ссорящихся, поддерживая дружескую рабочую атмосферу. Но она совершенно не умела планировать время, строить и выполнять контент-планы и заставлять подчиненных работать за пределами возможностей. Юле не хватало жесткости, отличавшей Шляхтича и Гоголева. Ее панисестринство сыграло против журнала: и Шляхтич, и Гоголев выдерживали начальственную дистанцию, чего не удавалось Ксюше.  Она искренне переживала за каждого сотрудника и, глядя на мои круги под глазами и трясущиеся руки, как мантру, повторяла: «Женя, тебе нужно собраться, определиться, спать, есть, думать, работать».

Юла отличалась необыкновенной быстротой, и там, где другой скажет слово, она уже прочтет стихотворение. Юла никогда долго не задерживалась в разговоре на одной теме и порхала, как птица, с ветки на ветку, а спустя несколько минут возвращалась к тому, с чего начала, чтобы снова запутаться в кроне слов. Уверен, что дома у нее стояла клетка с колибри. Когда Юла уходила на работу, то забирала птичью душу – и колибри ложилась спать, свернувшись улиткой в цветке. А когда девушка приходила домой, то возвращала птице душу – и успокаивалась, сбрасывала туфли, устало усаживалась в прихожей на табуретку и долго перебирала воздух пальцами легких.

Подруга Юлы, шеф-редактор «БГ» Наталья Зигфрид однажды на неделю отчалила в командировку, попросив на время занять капитанский мостик своего мужа – писателя Михаила Тульского. Он и помог редакции сдать первый полноценный номер, куда попала одна из моих любимых статей: «Соль, гномы и поцелуи: истории мирных протестов».

У Тульского было поразительное чувство стиля, бессознательная грамотность и животная интуиция. Стоило ему получить статью, как он уже знал, есть тут грамматические, пунктуационные и стилистические ошибки, или нет. Косо бросив взгляд, он сразу чувствовал, где править фактуру. Муку, сравнимую с пытками в «Освенциме», ему доставляло чтение новостей. Он физически ощущал безграмотные огрехи, наплевательские помарки и небрежные шероховатости на любом сайте, которые открывал. Вот почему он перестал читать новости вовсе.

Хотя Тульский и задержался в редакции ненадолго, успел научить двум важным моментам: проверяй даже те факты, в которых не сомневаешься (будучи полностью уверенным в непогрешимости географических знаний, я записал украинский город в российские. Теперь это почти правда). Второй завет: никогда не обыгрывай в заголовках названий книг, фильмов или песен: читатель может и не понять, откуда растут ноги (как видно из текста «Маятника», это правило я проигнорировал).

Помимо Юлы, в тот момент в журнале уже работали две девушки – редакторы Кэрол и Тамара, два корректора (тоже девушки, причем одна из них – моя бывшая коллега по РБК), бренд-менеджер Уля, две стажерки и двое парней: Сима (который создал и выступил вдохновителем The Question) и Данияр, штатный программист. Я стал третьим, но единственным пишущим мужчиной в редакции. Пришлось достать из сундука заржавевшие доспехи, начистить их и оседлать белого коня: все ждали, что я окажусь рыцарем без страха и упрека. Не сложилось – я всех разочаровал.

В офисе БГ я встретил старого знакомого по Forbes – Мишу Правдина. Хотя он теперь и работал в «Слоне», наши столы на «Стрелке» стояли по соседству. Я был наслышан о Мише еще от Шляхтича. Поговаривали, что, работая над статьями, он использовал больше десяти пальцев, как шайтан из тезауруса Павича, который хвостом подыгрывал на лютне. Он печатал так быстро, что и сегодня в офисе Forbes в тишине можно различить эхо клацающих клавиш – за его авторством. Признаться, на него я и равнялся, когда писал новости – и в РБК, и в Forbes.

Правдин, наблюдая за новым составом БГ, регулярно покатывался со смеху. Работать в женском коллективе – это как оказаться женатым на гареме или родиться старшим братом дюжины сестер. И если дома ты позволяешь себе минутную слабость и срываешься на крик, ссоришься и уходишь гулять (ведь стерпится-слюбится и жена простит), то на работе такого не допускается (хотя и в браке подобного допускать нельзя ни при каких обстоятельствах, это табу).

В обществе женщин ты должен быть вежлив, обходителен, тактичен и, главное, великодушен, пропуская мимо ушей двусмысленные предложения от замужней коллеги выпить вечером и поехать к ней в гости, а от незамужней – выпить и поехать в гости ко мне. Я не вижу ничего постыдного предложить девушке заняться сексом, но всякий раз, когда женщины предлагают то же самое – теряюсь, как школьник, и, за редким исключением, отказываюсь. Насколько я был весел и компанейски улыбчив снаружи, настолько же исходил слюной внутри.

Я не могу сказать, что женщины болтливее мужчин, но наши планерки превращались в хождение по мукам: обсуждение темы очередного номера, возможных статей, придумывание заголовков порой растягивались на 2-3 часа. Из кабинета выходил выпотрошенным, особенно если не выспался. После этого придумал два простых требования, которые нужны любой редакции: планерки всегда должны проходить с утра, ее лимит - полчаса, иначе - смерть издания.

Юла, конечно, с моими «обвинениями» не согласна. По ее словам, 3 часа длились только «стратегические сессии», на которых обсуждался номер на следующий месяц, а вот редколлегии – никогда, потому что «мозг не работает на продумывание одного направления или одной истории больше часа обсуждений».

Вахта с девушками порой доходила до смешного: когда мы делали номер про секс (в журнал вошли такие сочные материалы, как «Дедушкин секс» - о свободе тела, праве на порнографию и услугах проституток в советские времена; список самых неожиданных мест, где горожане занимались сексом; интервью с элитной гетерой, столичным сексологом и издателем журнала «Флирт») коллеги и Юла совершенно серьезно предлагали мне отправиться в подпольный публичный дом или на оргию, чтобы сделать репортаж.

- Ну что, когда поедешь? – неделю подряд Кэрол донимала одним и тем же вопросом.

- Слушай, мне тут адресок скинули, там свингеры собираются. Мне компания нужна. Подсобишь?

Кэрол осеклась, но больше тему не поднимала (на оргии свингеров я оказался позже при других обстоятельствах, но об этом читайте в повести «Карманный ад»).

Работая с девушками, кое-что дельное я почерпнул. Так, мужчины обходятся с фактами вольно, а с собой – нежно (и я не исключение). Парадокс в том, что девушки в публикациях оказываются куда более самокритичными и безжалостными к себе.

Были и другие увлекательные наблюдения. Так, Тамара всегда пыталась придумать свежие способы рассказать затертые истории – необычные формы изложения, яркие форматы. В полном соответствии с заповедями Лоскова, она верила: «Главное – не что, а как». Новости, аналитика и статистика – не про нее: Тамара искала определяющую надстройку, давала простор для комментариев и делала аргументированный личный вывод.

В отличие от нее, Кэрол набила руку в одном стиле – и все публикации подавала в проверенном виде, мало заботясь о содержании и форме. И почти в каждой ее статье читалась ширящаяся кроличья нора, которую никак не заткнуть.

Получив из печати свежий номер про секс, отправился в офис РБК. Казанский, проходя мимо стола, увидел последний номер БГ и остановился, вскользь прочтя заголовки.

- Вот так разврат! – присвистнул он. – Куда катится Европа?

И тут я задумался: а ведь правда, куда катится мир? Однажды я наткнулся (во всех смыслах) на российскую книгу XIX-го века, где описывались практики «Нефритового пестика», «Абрикосного лепестка», «Венок омелы», «Стойкий оселедец» и многие другие. А что сейчас? Миньет, «наездница», фистинг, 69 – и обчелся. Ни стиля, ни вкуса, ни эстетики, ни хорошего тона в жонглировании образами. То ли дело, как раньше трахались! Да, тут я согласился с Казанским: деградируем.

(Фото: Юлия Солодовникова)

Тем же вечером позвонил шапочный знакомый Вождь. Когда-то он безуспешно ухаживал за студенткой, с которой я ненароком переспал, а потом недолгое время встречался. Вождь хотел понять: вернет он девушку, или нет, и предложил побеседовать. Я взял виски.

Правду говорят: нет дружбы крепче, чем дружба двух брошенных мужчин. Мы засиделись за полночь. Разговор разбередил старые мысли, и я снова вспомнил Саган и проклял Суоми.

Вождь поделился душещипательной историей. С месяц после расставания барышня перезвонила ему и сказала: «Мне тут котеночка нужно пристроить. Глаза у него серые, к лоточку приучен. Не оставлять же одного!» Парень парировал: «У меня тоже глаза серые, тоже к лоточку приучен».

История с «котеночком» натолкнула меня на мысль, я бы сказал даже, идею для стартапа. Если есть сайты/группы в сетях /сервисы по обмену/пристройке/нахождению хозяев для животных, нужно создать сервис для брошенных парней (конечно, с анкетами, отзывами и рейтингом). Женщина женщину с полуслова понимает, им проще будет договориться.

«Мужчина, 40 лет. Он скуп на слова, как Де Ниро, с ним спорит только глупец, но женщин слушает. Самовывоз из Кемерово»; «Банковский служащий, за 50. Состав стандартный для такого возраста: 105 кг сала при росте 162 см. Плешив, потеет сверх меры, в постели дряблый. Из плюсов: много зарабатывает. Все, пожалуй. Отдам с дисконтом, возможен обмен»; «Избавлюсь от парня. Утопила бы, да жаль. Чувство юмора – на троечку, в постели – на четыре. Умеет точить ножи. Откликается на имя Иван, Ваня, Вано, Ванютка, Васечка. К лотку приучен»; «Унисекс. Выписала из Петербурга. Цвет белый, волосы – русые. Свойства – на фото. Заинтересованным пришлю фотографии полной комплектации и в высоком разрешении»; «Скромный парень, морячок в клешах индиго. Умеет травить байки про Игарку, Рио-де-Жанейро и Нагасаки. Отдам матроса вместе с матрасом»; «Состав: 100% белорус. Размер: M (примерно 17 см). В отличном состоянии: не пьет, не курит, работает по красному дереву, электропроводке и телу (окончил курсы массажа, подтверждено сертификатом). Цена: обменяю на двухкомнатную квартиру в Москве»; «Парень 25 лет. Любит жизнь, праздники, громкий смех, пыль дорог и ветра свист. Надоел запах машинного масла, жженой резины и дешевого бензина. Цена: договорная»; «Профессор словесности, доктор наук. 45. Мягкий, удобный, стильный. Недостатков: не выявлено, но вышел из моды»; «Хит продаж! Мускулистый 30-летний атлет со всеми вытекающими: глуп, груб и нетерпелив. Любит тусовки и выпивку. В постели хорош, но слаб на передок и регулярно изменяет»; «Восемнадцатилетний дрищ, зато искренний. В потрепанном состоянии. Пыталась откормить – не вышло. Интим не предлагать: разочаруетесь. Цена: 10 тыс. рублей, можно в рассрочку. Мне бы только расходы возместить».

Конечно, шутки шутками, но будем откровенны: с определенного момента, когда букетно-розовый период без обязательств и взаимных требований позади, женщина начинает оценивать мужчину функционально (как и мужчины – женщин, конечно). И в этот момент и проверяется крепость их союза, когда, несмотря на все недостатки, они продолжают любить и принимать друг друга без наносной шелухи и безосновательных ожиданий.

Чтобы понять философию экзистенциализма, не нужно заучивать наизусть Камю и зачитывать Сартра до дыр – достаточно прожить несколько лет вместе, желательно, три с плюсом. Это и будет «ограниченное во времени бессмертие».

Алкогольная дискуссия натолкнула и на другую мысль. Женщины давно придумали стереотипные образы мужчин: безмозглый качок, ботаник в очках и, конечно, «Принц на белом коне». А вот у мужчин подобного универсального образа идеальной, совершенной женщины нет: мы мыслим куда конкретнее, и наши парагоны зачастую имеют имя, например, Моника Белуччи.

Я задумался, и в сознании вырос новый образ: «Баба Нет Проблем». Эта женщина, которая никогда не попадает в форс-мажоры, не звонит за полночь с требованием забрать из ресторана, не нагружает просьбами с переездом, не ставит в тупик непонятными хотелками и, конечно, не насилует мозг – не пилит, не придирается и не пристает, когда ты не в духе.

Ты возвращаешься домой – и она, одетая в кружевное белье атласного цвета, встречает тебя с порога миньетом. Соседи стали свидетелями? «Нет проблем, Женя, расслабься», - говорит Баба.

Ты едешь в сауну с друзьями, теряешь телефон, возвращаешься спустя три дня в щетине и засосах, а она говорит: «Нет проблем, Женя».

С годами она становится только красивей, чего нельзя сказать о ее подругах; ее дети никогда не доставляют неудобств; она занимается сексом, как индийская богиня; готовит на три звезды Мишлен и так же быстро, как повара в уличных забегаловках; наконец, она все всегда понимает, и стоит тебе увязнуть в болоте депрессии, как тут же собирает вещи и едет к матери, напоследок бросив: «Нет проблем, Женя. Вернусь через неделю».

Образ, конечно, совершенный. Но, пораскинув мозжечком и рабочими извилинами, я понял: «Ну и начерта мне такое счастье?!» Я накатил последний стакан и выпал в похмельный осадок.

На следующий день сил идти на работу не было. Оставил телефон у Вождя, на трубке было уже 10 пропущенных от Юлы, спустился в магазин за пивом. Стоя у палатки, откупорил бутылку и закурил. Тут же подъехал наряд полиции. Речи о штрафе не шло: менты хотели обтрясти меня вчерную. Я сказал, что свой хуй в рот им дать готов, а денег – ни в коем разе. Не знаю, с чего вдруг они обиделись, но через 10 минут меня уже пинали в отделе четверо здоровых мужиков.

Вот тебе совет, дорогой читатель: оказавшись в ситуации, когда тебя метелят пудовыми ботинками – смейся. Начнешь просить пощады – менты только сильнее в раж войдут. Начнешь грозить знакомыми или красной корочкой – тебя тут же зароют в цемент. Поэтому, как бы ни ныла печень, как бы ни кололи почки, как бы ребра ни трещали – смейся. Даже самые законченные нацисты и циники не знают, что поделать с человеком, который смеется.

Меня избивали минут десять. Надо отдать должное: лицо берегли, пинали по туловищу, а я смеялся во весь голос. Испугавшись, они ретировались – не просто ушли, а сбежали из «обезъянника».

К вечеру я протрезвел и, прихрамывая и покачиваясь, ушел из отделения. Дежурный, участвовавший в избиении, остерегался смотреть в глаза и слова не проронил, выдавая документы и квитанцию на оплату штрафа. Я зашел к Вождю, забрал телефон и поехал домой. На следующий день я не вышел на работу в БГ, и через день – тоже. Объявился только в субботу, Юла была в офисе одна. Она с ног сбилась, разыскивая меня по общим знакомым, коллегам из РБК и больницам.

Я не стал вдаваться в подробности и только сказал, что загремел в участок. Юла пронзительно подняла искрящиеся глаза, закурила и промолвила:

- Женя, тебе нужно собраться, определиться, спать, есть, думать, работать.

Сомневаясь, она все же дала мне еще один шанс. Зря.

 

Хороший журналист – это человек, который вежливо задает невежливые вопросы, но ответа не получает. Отличный журналист получает невежливые ответы, даже вопроса не задав.

Дабы вернуть расположение Юлы, я вызвался делать больше эксклюзива: интервью с музыкантами, худруками театров и далее по списку. Решено было начать с музейщиков, первым в списке оказался Политехнический, только-только получивший нового руководителя в лице Юлии Шахновской и закрывшийся на продолжительную реконструкцию. В контент-плане стоял и Музей кино, и я две недели настойчиво названивал в администрацию, пытаясь добиться встречи с Наумом Клейманом. Директор то был в отъезде, то на встрече.

Только спустя месяц понял, что это отговорка. Как снег на голову в августовский полдень, прилетела новость: контракт с Клейманом расторгают, и бессменного руководителя музея выгоняют из созданной им же пинакотеки. Стоявший за отставкой Владимир Мединский, только-только вступивший в должность министра культуры, не учел одного: со своим уставом в чужой монастырь даже пономарь не сунется, и нужно знать, кто настоятель, а кто послушник. За человека-легенду Клеймана вступились с открытым письмом режиссеры Любовь Аркус, Федор Бондарчук, Георгий Данелия, Александр Сокуров, Сергей Соловьев и даже Константин Эрнст. «Он является не просто его директором — он его родитель, его отец-основатель. А родителей не выгоняют из родного дома», — говорилось в письме.

И с этим трудно поспорить: история музея началась с того, что режиссеры-сценаристы-актеры приходили к Клейману на поклон и отдавали раритеты, которыми дорожили, потому что уважали. Так в коллекции появился и оригинальный сценарий «Сталкера» Тарковского и еще уйма чего. Но долгое время музея не существовало: Клейман все хранил у себя дома, пока в годы «Перестройки» не прописался в Киноцентре на птичьих правах. В 1991 году бывшие директора Киноцентра акционировали здание, заявив Клейману, что теперь музей у них на балансе, а значит, и в собственности,  и ему пора убираться подобру-поздорову. Несмотря на то, что такие истории закончились печально для многих именитых кинематографистов, выступавших против, Клейман не струхнул и не сдался. «Бедные люди, они все плохо кончили; архитектора Гинзбурга увезли в неизвестном направлении — и он исчез навсегда. Девять трупов лежали около Киноцентра. И нас пытались запугать: меня открыто спрашивали — что, хочешь стать юбилейным, десятым? Я сказал: не хочу и не буду», - вспоминал Наум.

Киноцентр все-таки вернули Союзу кинематографистов, но и здесь не обошлось без скандала: скорый на руку барин Михалков умудрился продать Киноцентр самому себе, попутно заявив, что Музей кино — террористы: не дает выставить Киноцентр на торги, на деньги от которого он должен был бы кормить и хоронить стариков. А Клейман, почувствовав, что ничего хорошего при такой комбинации музею не светит, исхитрился и получил для музея государственный статус, который коллекция сохраняла до недавнего времени.

Летом 2013 года квартирный вопрос снова встал косяком: Музею кино, наконец, решили выделить хорошее здание в дорогом квартале столицы. И тогда Клейману опять указали на дверь.

Стоило СМИ прознать об отставке, как посыпались статьи, запросы в министерство и звонки. Мединский, не успевший освоиться в чиновничьем кресле и забронзоветь, пошел на попятную и назначил пресс-конференцию, на которую мы с Юлой поехали вместе. Встреча проходила в Минкультуры, присутствовали и сам Мединский, и женщина, которую лоббировали на должность директора, и Клейман, и два десятка журналистов. Чиновник начал с заявления, что-де, Клеймана никто не увольнял, контракт продлевают, и он останется в музее и в будущем.

- Даже когда музей будет построен и когда будет налажена работа, мы придумаем ему должность консультанта ли, руководителя ли музея — не важно, какую. Должна быть преемственность, — сказал министр, нервно постукивая по столу. – Ваши вопросы?

- Простите, вот вы сказали, что Клеймана никто не увольнял, - говорю. – А вот Наум Ихильевич утверждает обратное. По его словам, он даже расторгнутый договор видел.

- Простите, а вы кто? – Мединский ошерстился, как пасюк.

- А мы с вами знакомы, господин Мединский. Я учился в МГИМО, когда вы там преподавали. Даже на ваших лекциях бывал – солгал внаглую. – Евгений Медведев, «Большой город». Так объяснитесь: Клейман говорит, что его уволили, вы говорите, что…

- Клеймана никто не увольнял, Наум Ихильечив все не так понял…

- Вы сейчас утверждаете, что господин Клейман солгал? Уж простите, но выбирая, кому доверять – вам или Клейману – я выберу Клеймана.

- Молодой человек, вот не надо передергивать…

- Молодой человек, мы сюда не выяснять отношения пришли, - вмешалась его помощница, наигранно улыбаясь. Как я понял позже, именно ее и собирались назначить новым директором. Спустя 10 минут пресс-конференция закончилась, и нас проводили к выходу.   

Задержался на выходе из Минкультуры, подтянулись коллеги-журналисты, показался и сам Клейман. Он подошел ко мне, протянул руку и поблагодарил. Это меня удивило.

- Признаться, я не хочу об этом говорить, но если строго между нами…

Приводить точные слова не стану, но из речи становилось ясно: Клеймана действительно вышвырнули на улицу, подыскав ему замену в высоких кабинетах среди чиновниц, которые на короткой ноге с Мединским. И только СМИ отстояли музей. Этим моментом биографии я действительно горжусь, но представить себе подобное сегодня уже не могу.

Судьба – натура пакостная, у нее очень специфическое чувство юмора: этой осенью узнал, что девушка, к которой подбивал клинья на первых курсах университета, по протекции мужа стала пресс-секретарем Мединского. А весной 2015 лично приложил руку к чернению «Левиафана» Звягинцева – по заказу самого министра, о чем узнал пост-фактум. Власть – заразная вещь: она опошлит, изнасилует и испортит все, что тебе дорого.

Тень

С порога смотрит человек,

Лица не различая.

Еще вчера, поправив челку,

Его встречала чаем.

Как четки, имя по слогам

В ночи перебирала,

И глядя в колкие глаза,

Лгала и привирала.

Стелила простынь и вранье

На рваную перину

И разговором вороненым

Его дела чернила.

Как парафин, плыла в руках

Распутных кавалеров.

И, как весенняя река,

Перебирала влево.

Ее замшелые следы

Метель запорошила,

И прошлого литые швы

Души не ворошили.

Июль заполонил пожаром

Леса, сады, аллеи,

Когда железная баржа

На айсберг налетела.

Он только-только выбрал галс,

Нацелившись на юг.

Она влетела в темный зал

Заледеневшей вьюгой

И разметала стол и стиль,

Уют мужской избы:

Библиотеку и настил,

Черновики судьбы.

Он третий год латает тень,

Дырявые карманы.

Она разрушила плетень,

Разбередив изъяны.

Она сбежала половодьем,

Оставив тину, мусор, ил.

Он молча по каюте бродит,

По капле набираясь сил.

Но, расстилая на подушке

Обрез чужой парчи,

Он забирается в ракушку

И втохомолку плачет.  

Главу 5 - "Трудные ночи, или татарская пустыня" (о выборах мэра Собянина и добровольно-принудительных сборах; людях, которые играют в игры - и проигрывают; несостоявшемся новом "БГ") читайте завтра, 30 апреля, в 11:00 здесь же.