Продолжаю публиковать повесть-погружение о работе в российских медиа за последние 6 лет.

Глава 1: РБК, или о пользе отчаяния

Глава 2: Forbes, журнал Forbes

Глава 3. Плачущая госпожа, или ночной дозор РБК

Глава 4.  Московский флирт, или маленькие гиганты “Большого города" 

Глава 5. Трудные ночи, или татарская пустыня 

Глава 6. Медленная душа, или в ожидании варваров  

Глава 7. Buro24/7, или серость российского глянца

«Почему раньше, в Советском Союзе, был театральный бум? Тогда напрочь отсутствовали все формы коммуникации, и единственным способом увидеть фигу в кармане, посмеяться и позлословить было прийти в Театр Юрия Любимова. Люди искали способ познания мира, самовоспитания».

Олег Меньшиков: "Худрук и продюсер — это одно и то же"

В журналистике нет ничего более предосудительного, чем вляпаться в пропаганду, желтуху и глянец. Я прошел тяжелую воду официоза, тусклый огонь сплетен и позолоченные трубы гламура. Никогда не думал, что запачкаю руки глянцем, но работу не выбирал: она находила меня сама.

Еще будучи сотрудником РБК, случайно устроился в Buro24/7 внештатным «экспертом». Это произошло по протекции Гоголева, который шапочно был знаком с шеф-редактором Евгением Молчановым. Леша регулярно подбрасывал мне подработки, статьи и проекты, потому что знал: деньги у меня не задерживаются.

Признаться, об этом сетевом журнале раньше не слышал. Зашел на сайт, почитал пару статей, задался вопросом: кому интересны нью-йоркские показы, парижские кулинарные премьеры, миланские бутики и прочая шелуха, поданная в лоскутных новостях размером с носовой платок и криво сверстанных фотогалереях? Рассуждал просто: если человек читает про эти события, значит, он хочет и может их посетить. Если он нацелился на Барселону, Берлин и Бордо, значит, владеет иностранными языками. Если по-английски или по-французски говорит, то наверняка выписывает зарубежные журналы, куда глубже, подробнее и ярче иллюстрирующие светскую жизнь.

Две недели разыскивал кого-нибудь, регулярно читающего Buro. Среди знакомых таких не оказалось, и я решил было, что это фантомный ресурс об эфемерных событиях, созданный на совсем не легкие деньги для пустого множества. Ошибся: через месяц выяснилось, что моя однокурсница по РГГУ – дочь прокурора, знатная тусовщица и закаленная бутиковыми одиссеями путешественница – ежедневно открывает Buro. Причина была прозаичной – она не знала толком ни одного иностранного языка, да и в русском прихрамывала на обе ноги. Так я в первый, но не последний раз столкнулся с читательницей Buro.

Весной 2013 года Молчанов заказал статью, посвященную «эпидемии» отставок в российских музеях и театрах. С приходом Сергея Капкова на пост министра культуры Москвы насиженных мест лишились многие замшелые руководители, давно превратившие культурные вотчины в оброчные уделы. Увольнения затронули и священных коров – порой, несправедливо. Многие говорили о «кадровой революции», охватившей столицу. О притоке свежей крови в архивы и загашники я и написал, а оклад оформил на однокурсника по МГИМО Лешу Дьяконова: в противном случае мне пришлось бы отдать 30% с гонорара (белорусский паспорт продолжал играть против меня. За статью товарищу даже начислили пару пенсионных копеек, которые мне никогда не светят).

Затем последовала пауза, которая длилась почти год, вплоть до увольнения из РБК. На исходе зимы 2013-2014 года, когда безработица уже дышала в затылок, я озаботился поиском подработки и вновь написал в Buro24/7, предложив сделать серию интервью с худруками столичных театров. Молчанов согласился и заказал Ивана Вырыпаева из театра «Практика». Сказано – сделано: через две недели я, опоздав на полчаса, сидел напротив лысого худощавого невротика с печальными умными глазами князя Мышкина. Это интервью выдалось показательным: с момента встречи и до утверждения финального текста в материал вкралась разительная правка, отражающая не просто веяния времени, а дух репрессивных законов.  

Беседуя с Вырыпаевым, спросил: «Заняв пост худрука, вы сказали, что практика – это бескомпромиссный театр… Эта установка осталась? Как влияют последние законы на работу театра, вы чувствуете цензуру?» Этот вопрос задал не случайно: аккурат тогда общественники снова заговорили о запрете обсценной лексики в театральных постановках, чем разъярили бескомпромиссных творцов и заставила ехидно скалить зубы режиссеров помельче.

Вырыпаев парировал: «Цензуры мы не чувствуем, по крайней мере, в нашем театре. Я не хочу сказать, что в России ее нет вовсе, но мне никто никогда не звонил и указывал. Запреты – очень сложная штука, особенно когда работаешь с культурой, изучаешь эти аспекты бытия. Театр препарирует вещи, и запрещать слова – это последняя вещь. Сами слова нельзя табуировать, но можно научиться культурно с ними обращаться. Вы поймите: постановки без мата менее оскорбительными от этого не станут».

Другого ответа не ожидал. Какого же было удивление, когда спустя полмесяца, утверждая финальный текст, Вырыпаев не просто изменил ответ, а переписал с точностью до наоборот. В тот короткий временной лаг Госдума, этот съехавший с катушек запретительный станок, успел протащить антиматерный закон. Вы скажите – «Так и надо, культура, хуле!» Я скажу: «Х** вам».

То же сказал и Вырыпаев, но более интеллигентными оборотами: «Буквально месяц назад я еще готов был сказать, что цензуры нет. Но сегодня я вынужден признать – цензура есть, и с каждым днем наше духовное развитие ограничивают все больше и больше. И здесь уже пора бы раздаться сигнальному звонку, потому что состояние нашей культуры приближается к точке невозврата, откуда нам потом уже трудно будет вернуться на стадию развития, и тогда наша нация просто распадется. И поэтому роль театра сегодня необычайно высока. Театр препарирует вещи, и запрещать использовать какие-то слова и высказывания — это последнее, что можно сделать».

Еще более интересным выдался разговор с худруком Школы современной пьесы Иосифом Райхельгаузем. Человек, 25 лет воевавший с советской, российской, а теперь и крепостническо-путинской бюрократиями, набил немало гематом, но руки не опустил. Четверть века Иосиф гнул простую, как полином, и ясную, как арктический день, мысль: к сожалению, артист всегда должен вмешиваться в политику, и для любого художника противостояние с начальником — нормальное, естественное существование, а не что-то из шеренги вон выходящее.

«Художник должен видеть развитие общества, человека, должен заглядывать чуть дальше, чем начальник, пускай он не может осуществить или изменить что-то. И я уверен: художник, который любит начальника, —это неправильно. Поймите: если человек вас любит, он хочет вас улучшить, но если вы ему безразличны — он отмахивается. Художник всегда, а русский театр в особенности, например, МХАТ, «Современник», Театр на Таганке —они всегда были в конфликте с государством, в напряженной связке», - нахмурив брови, чеканил Райхельгауз. Это было его кредо и проклятие.  

Мы беседовали вскоре после того, как историческое здание на Трубной площади, где выступали Булат Окуджава и Людмила Гурченко, сгорело. Это больно ударило по Иосифу. Еще больнее ему – уроженцу Украины и настоящему одесситу – было смотреть на события вокруг Майдана.

«К большому сожалению, сейчас в Украине вместе с водой выбрасывают и ребенка, - комментировал свержение Януковича худрук. – Они допускают большое количество ошибок, причем не в первый раз. Но ведь те задачи, которые ставил перед собой Майдан, — они правильные, и я разделяю их. Они хотят некоррупционного руководства страны, они хотят справедливости, правосудия, гражданского общества, демократического существования —всего того, что европейский человек уже имеет. Их желания, их потребности справедливы. Я слышал Майдан, я был там с 24 февраля, и я видел, как врут и российские, и украинские СМИ. В Украине на одного фашиста — 1000 нормальных людей, у них тоже есть свои жириновские. Я против Бандеры и сам был бы готов его убить, но ведь сумасшедших и у них, и у нас много: когда камера выхватывает из толпы бандеровца, который кричит «Бей москалей!», или безумца из Владивостока, скандирующего «Защитим русского брата!» Эта грубая и циничная информационная война уже почти привела к катастрофе».

Катастрофа, о которой говорил Райхельгауз, грянула скоро. Украинские каналы с остервенением принялись штамповать поверхностные комментарии и транслировать близорукие мнения толстокожих экспертов, наступая на чугунные грабли российского телевидения. «Мне казалось, что до недавнего времени украинские СМИ были честнее и свободнее, но я ошибался. Я несколько дней был на Украине и заметил: теперь они используют те же приемы и заготовки, что и у нас, иногда даже банальнее. К сожалению, наш Киселев и их «Киселев» начинают стоить друг друга (Киселев – это как пример)»,- горько усмехался Райхельгауз.

В России катастрофой отозвалось присоединение Крыма. Во время интервью с Иосифом, но уже для другого, не глянцевого, а желтого издания – медного гобоя кремлевской пропаганды «Дни.ру» - прозвучала историческая фраза, достойная места в граните истории куда больше, чем косноязычные заявления моего однофамильца из правительства. Худрук твердо заявил: «Как русский, сердцем я понимаю, что Крым – российский. Но головой я знаю, что он украинский».

И я понял тогда: сетевые каламбуры из разряда «Кабаева сказала Путину: «Вова, дай мне крем», а он дал Крым. Теперь Алина боится просить коляску» открывают настежь и без того широкое «окно Овертона», из которого по неосторожности можно и выпасть. Сегодня – украинский полуостров, а что завтра? Витебская губерния по Березину, в которой русские казаки топили бессмертный французский легион? Венгерский Токай, виноградники которого до Октябрьской революции принадлежали царю? Или Греция, вотчина цесаревича Константина Павловича?

Владимир Путин любит выпячивать свое пацанское нутро: «Бей первым», «Подворотня научила», «Мочить в сортире». Но любой гопник падок на показную мишуру и о будущем не думает. Любитель пива в баклашках с окраины Челябинска берет кредит и пропивает, а завтра – трава не расти и потоп. Российские чиновники мыслят этими же категориями. Вторгнуться на Украину, вторгнуться в Сирию - а что потом? Неважно.

Глядя на Райхельгауза, понял и другое: лучшая лакмусовая бумажка повседневности – это не заголовки статей и новостная повестка, а театральная афиша. Чем меньше новых постановок, чем больше «Вишневых садов» и «Чаек» в репертуаре, чем чаще люди ходят на классику, которая всегда иносказательна, актуальна и своевременна – тем хуже дела в политике.

Неудивительно, что польского композитора Кшиштофа Пендерецкого, приняв за главу ЦИК Владимира Чурова, освистывают на опере Щедрина «Мертвые души», а «Песня о буревестнике» в Ленкоме сопровождается истеричным смехом на пассаже «Чайки стонут перед бурей».

Если внимательно следить за афишей, поймешь, когда начнутся заморозки. И когда ждать оттепели – тоже.

 

Надеюсь, читатель, ты не записал меня в заядлые театралы. Нет, я не поклонник классиков драматургии, не завсегдатай галерок и уж точно не несостоявшийся актер, в душе еще мечтающий подняться на сцену под огни рампы. Нисколько. Интервью с Вырыпаевым, Меньшиковым, Райхельгаузем и другими худруками имели под собой вполне прагматичный, можно сказать, меркантильный интерес: я собирал идеи.

Я прекрасно понимаю: революцию в России устроить куда проще, чем может показаться, для этого хватит и двух месяцев подготовки. Она обойдется без крови, уличных столкновений и развешенных на фонарных столбах депутатов, но потрясет страну до застойных основ. Нужно мыслить шире и бравировать другими словами и понятиями.

Эта ироничная мысль родилась, стоило увидеть репортаж, как Путин поднялся со дна моря с амфорами в руках. В ту минуту инфернальный ужас пробрался в прямой эфир: президент и сам не понял, что распахнул ворота армагеддона. Хотя диктор твердил, что поднятые амфоры были греческими, историка не проведешь, нет. Это были  глиняные сосуды, сделанные по хазарским канонам – по лекалам народа, который отчалил навстречу безвременью, о котором забыли летописцы и историки, о котором не сохранилось ни памяти, ни песен, ни легенд.

Россия повторяет путь Хазарского каганата. Мы живем в стране, где прошлое пожирает будущее, где сны реальней действительности, где мифы важнее правды. Трещина безвременья ширится сама собой, мы уже ничему не удивляемся и стараемся ничего не делать.

Русская тройка загнана ямщиком, она ковыляет по ухабистой заснеженной дороге. Кони «Экономика», «Здравоохранение» и «Образование» дышат пеной, а кучер подгоняет их хлыстом полиции и суда. Каждого, кто позарится на его козлы, он огреет нагайкой. «Русь, куда ж ты несешься?» В ад. Крушение тройки неизбежно, и привести к катастрофе может любая случайность, даже стреляный черный лебедь, который впотьмах пронесется перед ямщиком. И если митинги и выборы, бизнес-лоббизм и махровый терроризм не работают, то этим лебедем может стать спектакль под названием «Репетиция апокалипсиса». На пепелище, которым стала Россия, готовы прорасти любые, самые безумные, отчаянные и страшные идеи.

Я уверился в этом в декабре 2012 года. Весь мир ждал наступления конца света, якобы предсказанного племенем майя. По такому случаю РБК решило вести шуточную онлайн-трансляцию карачуна.

«Из года в год человечество ожидает наступления конца света, причем, похоже, верит в апокалипсис с большей охотой, нежели в смену власти, либеральные перемены и прочие людские «блага». Интересно, что представления о дате и обстоятельствах, при которых бренный мир закончит свое существование, имеются фактически у каждого уважающего себя народа. Так и сегодня мир замер в ожидании очередного «финала», который назначен на 21 декабря 2012г. Именно этот день значится последним в мифическом календаре древних индейцев майя, а значит, может стать последним в истории Земли», - начиналось сие послание. В течение дня из бункера РБК велась трансляция элиминации под чутким руководством Черепа, Латыша и других сотрудников новостного отдела.

21 декабря человечество сходило с ума осознанно: в Сибири прошел митинг против конца света; в Перми горожанам, опасающимся апокалипсиса, прописали кототерапии; в Китае арестовали почти 100 приверженцев христианской секты «Бог Всемогущий», которые ходили по улицам и уверяли простых граждан, что сегодня погаснет Солнце, дома замерзнут, и небеса развернутся; в аргентинском  Сан-Карлос-де-Барилоче жители целыми семьями, включая детей, грабили супермаркеты, больше страшась страшного, а не земного, суда. Наконец, премьер-министр Австралии Джулия Гиллард выступала с официальным посланием к нации, заявив, что не бросит народ «ни в случае зомби-апокалипсиса, ни при экспансии южнокорейской поп-музыки, способной уничтожить планету куда быстрее северокорейского ядерного оружия». И пока Гиллард со скорбным видом вещала перед австралийцами, Владимир Путин (долгие ему лета) навострил лыжи и улетел в Брюссель в фатальный для человечества день. «На чужбине встретит человек последние мгновения мира. Грусть какая. Он ведь так любит Россию», - язвил Латыш.

Несмотря на дефицит трудоголизма и духовных скреп, вызванный состоявшейся накануне 5-часовой пресс-конференцией Путина, трансляция получилась в меру смешной и собрала 1 млн просмотров.

Тогда я впервые осознал: не важно, что ты знаешь твердо, а в чем сомневаешься. Используя медиаресурсы, можно убедить и отдельного человека, и многомиллионный город, и целую страну смириться с наступлением светопреставления. Общаясь с худруками, я пытался понять, как сделать это на практике. Из разговоров родилась концепция, которую нужно расценивать как пиар-проект, средневековую мистерию или тотальный спектакль, а не трагедию или катастрофу.

Апокалипсис делают не падения метеоритов, взрывы на Красной площади или мировые войны - его делают детали. Представь: в воскресенье вечером страница в Facebook, твой канал на YouTube и Twitter-лента запестрят сообщениями о том, что в районе Патриарших прудов в Москве взорвался метеорит, и десятки пьянчуг, наигрывавших на гитаре «Звезду по имени Солнце», станут свидетелями происшествия и даже заснимут все на телефон (напополам с припевом «И две тысячи лет война»). Следом крупнейшие информационные агентства сообщают о начале эпидемии в российской столице, вызванной бактериями внеземного происхождения, и покажут фейковые фотографии. В тот день ты рассмеешься.

В понедельник, сидя в промерзшей маршрутке, ты услышишь тревожную песню про неизбежность пустоты. Добравшись до метро и спускаясь по эскалатору, вдруг почувствуешь, как воздух свела тишина, и ушные перепонки парализовали сверхвысокие волны. После по громкоговорителю священник назидательным басом зачитает проповедь, а затем вновь последует песня о неизбежности пустоты.

Придя на работу, ты увидишь новость об участившихся случаях самовозгорания людей в столице. Возвращаясь вечером в метро, заметишь напротив девушку в светло-сером пальто и футболке с надписью «Конец неизбежен». Выйдя из подземки, натолкнешься на афишу Третьяковки «Эсхатология Серебряного века» и биллборд «Манежа» - «Апокалипсис. Русская версия». Тебе придется притормозить на пешеходном переходе и пропустить толпу самобичующихся флагеллантов, распевающих апокрифы. С трясущимися руками ты зайдешь в супермаркет, где в очереди перед тобой окажется бабка с бутылкой киселя, и ты осознаешь, что кисель – «куда хуже любой косы и метафора полнейшей деградации, символ утекшего времени, ушедших сил и неустранимой немощи». Вернувшись домой, ты зайдешь в интернет и пролистаешь все статьи про апокалипсис, пока «Яндекс.Директ» не начнет впаривать строительство бомбоубежища на даче, походный паек, противогаз и плащ-палатку, а самым состоятельным – билет до Луны или Марса. Здесь ты насторожишься.

Сидя в офисе во вторник, непослушными руками ты будешь держать сигарету, обсуждая светопреставление с друзьями, когда вдруг всем вам придет СМС от МТС и МЧС, что в городе началась массовая эвакуация. И вот тогда ты испугаешься. Брокеры московской биржи поверят слухам и сольют все акции и фьючерсы, обвалив рубль; на сайтах епархий появится обращения пасторов с призывом покаяться; ведущие медиа огорошат  новостью, что президент покинул столицу и укрылся в убежище Ямантау под Магнитогорском. И вот тогда порвется цепь времен, и ты поверишь: апокалипсис постучался в двери.

Ты вспомнишь, как когда-то читал: «Ветер войны разворошил стог государства, и разметало по степи солому несправедливости, лицемерия и смирения, и вышел на поле конь бледный. Седой ковыль раскаяния и страха созрел, созрел овес отчаяния и разочарования, и вышел на поле конь бледный. Река воли, заледеневшая, промерзшая до самого дня, ожила и разбушевалась, и вышел на водопой конь бледный. И ударил конь бледный левым копытом, и разлилась лавиной холера, и заплыла страна проказой, и заблевала скиты и бытовки белой пеной.  Кто видел робеющие руки распутства, тот видел его поседевшую гриву. И ударил конь бледный задним копытом, и рассада завяла, и сады задремали, и заплесневели посевы и хлебная пыль. Кто знает ветошь и вшей, тот знает его тощие бока. И ударил конь бледный правым копытом, и беркуты парадным строем воспарили, и стрижи оперились, и расправили крылья вороны. Кто слышал скрежет снарядов и шелест пуль о танковую броню, тот слышал его железную поступь».

Да, это всего лишь сценарий – сценарий театральной постановки. Но хуже всего то, что каждый из нас в душе надеется застать этот самый Конец: Путин, когда просыпается в темноте от шороха шторы, страшась, что по его душу пришли, как по душу Павла Первого; холеные чиновники, уставшие лгать себе и народу; обремененные кредитами провинциалы и столичный средний класс, уже и не мечтающий выплатить валютную ипотеку; каждый участник оппозиционных шествий.

Мы давно уверились, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Светопреставление станет единственным серьезным оправданием того, почему мы все про****и. И если найдется в меру безумный режиссер, способный претворить этот сценарий в жизнь – мы все поверим, что Апокалипсис настал, и свита Мефистофеля явилась в Москву. Самое смешное, что на такой проект, по моим скромным подсчетам, потребуется всего-то 1,2 млн долл. и 200 нанятых актеров.

Однако завязать с медиа и стать театральным режиссером пока не свезло: у журналистики на меня свои планы.

Сотрудничество с Buro 24/7 в рамках театрального дискурса продолжалось недолго, и пускай к глянцу я по-прежнему отношусь скептически, к лакированным изданиям возвращался не раз: несколько материалов случайно вышли в Elle. К счастью, моей фамилией статьи не завизировали.

Глянец имеет к журналистике такое же отношение, как бокс - к балету. 95% статей, которые появляются в подобных изданиях, - джинса паршивого пошива. И если вы видите материал о ресторане, значит, владелец накрыл редакции поляну; новость о косметике - значит, фирма отправила бьюти-авторам пару-тройку корзин с духами и кремами; туристический гид по Германии - значит, кто-то из журналистов слетал в пресс-тур. Прочитав интервью с зарубежной звездой, почти наверняка можно быть уверенным: материал сделала английская, американская или французская редакция того же Elle, а русские авторы только перевели его. И ладно бы статьи писали толковые журналисты, так нет же: зачастую редакции укомплектованы девочками, только-только покинувшими университетский насест, и единственная их цель - выйти успешно замуж, перебраться за границу и стать светской львицей - такой же, как и герои позолоченных хроник, за которыми - пустота. Но винить их в этом нельзя: каждый ищет свое счастье, а его под гребенку не делают.

 

Бутафория

Я вижу все – мне хочется ослепнуть.

Я вижу все – я конь в капкане слепней.

Я вижу заключенных на скамейках, одетых в ученические робы:

Промозглым утром сонные шеренги на спины взвалят рюкзаки и торбы.

Я вижу арестантов на галерах, не выпускающих весла седьмые сутки,

Отравленных студенческой холерой, с ключицами под мрамором науки.

Я вижу проститутку в двадцать лет со спермой на губах соседа справа:

Она подставит задницу барану и будет первой загнана отарой.

Она ослицей древнегреческого хлева соседа слева силится растлить –

Восьмеркой бедер сядет на колени и голой сукой примется скулить.

Девятый час в московской новостройке открылся настежь дверью кошелька.

Девица замерла в модельной стойке и примеряет красные шелка.

В нарядах итальянских модельеров она проходит уличный отсев –

Ее пустили в клубные вольеры в ряду других полураздетых дев.

Она газелью скачет к водопою и наливает розовый мартини.

Но хищники спускаются на поле и девушку приметили скотиной.

Девице от погони не уйти – ей не сбежать подвыпившей походкой.

На легкий секс в уборной развести – достаточно налить немного водки.

Заблевана, в разорванной одежде, ее друзья снимали с потолка.

Но не пройдет и месяца – как прежде, она наденет красные шелка.

Я вижу девушек, меняющих сердца на ожерелья из поделочных камней.

Когда рука замнется в поиске кольца, любовь забудет постучаться в дверь:

Поэт не сложит строчки в ожерелья, он не рассыплет стразами стихи,

Он не оденет вас в стихотворенье, -  его шаги пронзительно тихи.

Он был последним кормчим на ладье – он весла вытесал и натянул канаты,

Он мачту белым парусом одел, он говорил с гранатом.

Он ветру дал уверенность стрелы, он ребра корабля стихом пришпорил –

На ложе леса, разложив шатры, звезда с звездою спорят.

Капканы волн расставили ловушки: штурвал разломан, шторм корму разбил,

Пустил на щепки, распилил на стружки колчан стропил.

Причал открыл глаза святого Эльма, свеча церковная отпугивала порчу.

Но простыни волокна свиты белым – он был последним кормчим.

 

Главу 8 "ТАСС уполномочен оболванить" (о трех самых популярных способах надувательства российских читателей, мягкой силе жесткой пропаганды и завуалированной цензуре) читайте здесь сегодня, 1 мая, в 19:00 мск.