Расскажу вам для начала очень смешную историю.

Флягинец возвращался с шабашки домой. Когда его остановили в десятый раз, он выбежал из машины, рухнул на колени и закричал: «Нету у меня ничего!» Гаец у него спрашивает: «Ты из какой области?» Он – «Из Вологодской». Гаец посмотрел на номера и говорит: «Врешь. 35-й регион – это Сямженская область».

Конец истории. Правда, смешно? Я ржал, как конь, когда мне ее рассказал один мой земляк.

Что, вы ничего не поняли? Сейчас я вам объясню. Флягинец (производное от отчества – «Флегонтович») – это кличка одного мужичка, который, как и все мужики из моего родного поселка Сямжа, делает срубы и продает их в Москву. Возвращался с шабашки – понятно, ехал из Москвы домой. Трасса Москва – Архангельск полна гаишниками («гайцами»), которые останавливают водителей на каждом шагу. Они привыкли к тому, что у сямженских мужичков всегда есть что взять. И поскольку из трех десятков Вологодских районов есть что взять только у сямженских мужичков, многие гайцы уверены в том, что 35-й регион – это какая-то огромная и богатая Сямженская область. Стало понятнее?

Без комментариев и объяснений эта отличная история понятна лишь жителям Сямженской области… простите, района.

Вот примерно так работает информационное поле. Для того, чтобы рассказанная вами история была понятна слушателям, они должны находиться в том же информационном поле, что и вы.

В детстве, когда мы впервые читали «Евгения Онегина», мы узнавали из комментариев, что такое «повеса» и «почтовые», но не предполагали, что «уважать себя заставил» означает «умер». Для взрослых, писавших комментарии, это было и так очевидно. А для нас, находившихся в другом информационном поле – нет.

Информация, которая передается от одного обитателя информационного поля к другому, бывает вербальная и невербальная. «Уважать себя заставил» — это вербальная информация.

Но есть и более тонкие материи, которые нельзя объяснить напрямую, но которые безошибочно «считываются» обитателями одного поля.

Например, для европейца «собака» — это большое и сильное животное, которое помогает пасти овец. Для китайца – крохотное существо, которое живет на шелковой подушке. Поэтому когда говорят «собака» — у китайца и европейца возникают перед глазами совершенно разные образы.

Есть и более масштабные примеры выпадение из информационного поля. После революции жизнь в Советском Союзе изменилась так сильно, что уже через двадцать лет эмигранты и оставшиеся на родине перестали понимать друг друга.

Прежде всего, советские люди привыкли к тотальному двоемыслию, когда слова, «впрямую» означающие одно, на самом деле означали нечто совершенно иное. «Пишите правду!» — призывали писателей и журналистов, но горе тому, что осмелится принять этот призыв всерьез.

Это очень хорошо показано в балете Шостаковича «Болт». Рабочие начинают производственную гимнастику. Голос по радио отдает команды. И лишь один рабочий их выполняет в точности. Все остальные синхронно делают какую-то другую гимнастику, совершенно не совпадающую с командами. В итоге бедняга, который делает все по инструкции, выбивается из общего рисунка и всем мешает. Они – «считывают» невербальные команды, а он – «не считывает», выполняет их дословно. Гениальная метафора советской жизни!

Иногда для того, чтобы сильнее и острее ощутить свое подключение к своему полю, бывает полезно ненадолго от него оторваться. Именно поэтому Гоголю, Тургеневу, Достоевскому и Максиму Горькому так хорошо писалось о России за границей.

Но если отключаешься совсем, через некоторое время острота пропадает. Ты переключаешься на другое поле и перестаешь понимать, тех, кто остался. Именно поэтому русская литература в эмиграции 20-го века не создала практически ничего значительного. Это очень хорошо чувствовал Иосиф Бродский. Вынужденный эмигрировать, он добился всемирной славы, получил Нобелевскую премию. Однако свое письмо оставшемуся и прозябавшему в (относительной) безвестности Александру Кушнеру назвал «Письмо в оазис», чем немало озадачил последнего и даже, кажется, слегка обидел.

Однажды зимним вечером, когда мне было лет десять, я стоял возле всего дома и смотрел в бинокль на луну. И вдруг я почувствовал, что нахожусь в центре огромной страны. Вокруг меня кипит жизнь – идут паровозы, плывут пароходы, летят самолеты, под землей шахтеры добывают уголь. И я, стоящий с биноклем посреди заснеженного поселка – часть этой огромной страны. Это было очень сильное ощущение подключения к общему информационному полю.

И оно действительно в то время было единым. Если в «Известиях» выходила важная статья – ее читала вся страна. Если по телевизору передавали интересный фильм – на следующий день вся страна говорила репликами из этого фильма. Мы жили в состоянии постоянного ментального резонанса. Допускаю, что многие люди, заставшие это время, до сих пор скучают по этому состоянию.

Сейчас информационное поле разорвано. Есть люди, которые никогда не смотрят телевизор. Есть люди, которые никогда не слушают радио. Есть люди, которые не заглядывают в интернет. Все эти люди могут жить в одном доме в соседних квартирах, но при этом находиться в совершенно разных информационных полях. По сути – в разных мирах. И им приходится делать усилие для того, чтобы понять друг друга.

Бывает так, что сценарист пишет что-то, на его взгляд, совершенно гениальное, актуальное, нужное и интересное, а на канале ему говорят – людям это неинтересно. Сценарист обижается, а зря. Людям это действительно неинтересно.

Когда я начал работать в газете, мои представления о том, что интересно людям, изменилось коренным образом. А еще сильнее оно изменилось, когда я стал работать в интернет-газете и должен был ежедневно придумывать десятки заголовков к статьям. Через две-три минуты после публикации я уже видел, на какие заголовки люди чаще кликают. Мне удалось собрать весьма любопытную статистику, которая разрушает многие иллюзии о том, что людям интересно на самом деле.

Когда в советское время партия отправляла писателей в колхозы и на заводы «изучать жизнь», писатели возмущались и всеми силами сопротивлялись. Они понимали, что никто и никогда не разрешит им написать правду о том, что они увидели. Какой же смысл изучать все эти ужасы советской действительности, если от них требуется не очерк, а сказка? Но смысл в этом был. Писатели «подключались» к общему информационному полю. Увидев своих читателей и «почувствовав» их, они начинали понимать, для кого они сочиняют свои сказки.

Подключение к информационному полю – дело тонкое. Один пожилой и очень мудрый сценарист рассказал мне, что он регулярно смотрит «Пусть говорят» на первом канале. Конечно, не для того, чтобы брать там сюжеты – он прекрасно понимает, что над программой работают опытные сценаристы и все эти «жизненные» истории, которые там обсуждаются, по большей части придуманы. Но дело в том, что сам он пишет для людей, которые смотрят «Пусть говорят». И он должен не просто знать их а чувствовать. Считывать.

Еще один полезный совет, который я получил от того де кинематографиста – просыпаться утром рано. Не работать ночью. Это связано не с только с функционированием организма. Сценарист должен жить в том же графике, в котором живет большая часть его аудитории. Настраиваться на эту аудиторию. Быть с нею в одном информационном поле.

Пребывание в едином информационном поле со своей аудиторией – необходимое, но недостаточное условие для работы сценариста (да и любого автора).

Сценарист должен знать матчасть — знать и уметь применять язык, на котором он говорит. Сейчас речь идет не об умении ставить запятые. В этом месте не могу не вспомнить историю великих сценаристов Луцика и Саморядова, которые не смогли с первого раза поступить во ВГИК, раз за разом проваливая сочинение. Однако проблемы с пунктуацией не помешали им написать выдающиеся сценарии.

Язык – это не просто грамотность. Это набор художественных средств, который позволяет воздействовать на аудиторию. Язык невозможно «почувствовать». Его нужно изучать и уметь применять. Например, почему в сцене обязательно должен быть конфликт? Почему в театре монолог работает хорошо, а в кино – плохо? Почему вообще сцена без диалога производит в кино более сильное впечатление, чем сцена с диалогом?

У каждого искусства свой язык и свои способы его изучения. Во времена Возрождения, если молодой человек хотел стать художником, он шел в ученики к мастеру и должен был десять лет растирать для него краски и смотреть на его работу. Изучать язык. И лишь лет через десять мастер разрешал ученику раскрасить какое-нибудь облако или крыло ангела.

Есть языки, которые можно освоить быстро. Например, язык поэзии. Все инструменты, необходимые для сочинения стихов, можно изучить за один день – в данном случае речь идет о лирической поэзии, а не о эпической, там все сложнее. Поэтому большая часть шедевров лирической поэзии написана относительно молодыми людьми – от 20 до 30 лет.

А вот для того, чтобы научить писать прозу, нужно освоить более сложный язык с большим числом инструментов. Лучшие прозаические произведения написаны людьми в возрасте от 30 до 40 лет.

И, наконец, самый сложный язык – это язык драматургии (и кинодраматургии). Лучшие пьесы (и сценарии) написаны людьми старше сорока лет.

Трагично, когда сценарист пишет сценарий на языке одной аудитории, находясь в информационном поле другой. Два последних сценария Шпаликова и сценарии Кайдановского – выдающиеся работы. Но снять их невозможно. В то время, когда они были написаны, они не соответствовали полю. Сегодня, когда их поле совпало с полем аудитории, изменился язык.

Написать выдающееся произведение, не будучи подключенным к информационному полю своей аудитории, очень сложно.

А написать нечто выдающееся, не зная языка – невозможно. О том, как изучать язык кинодраматургии – в следующей главе.

Запомните:

Вы должны жить в том же информационном поле, в котором живет ваша аудитория и знать язык, на котором она говорит.

Сделайте:

Составьте список каналов получения информации, которые использует ваша аудитория. Регулярно «подключайтесь» к этим каналам.

Прочтите:

Михай Чикенсмихайи, «Креативность».

ЗЫ. В мастерской мест больше нет. В коучинг. братцы, все в коучинг:

http://kinshik.ru/kouching/